95 операций в блиндаже за 9 суток

1.00

Нет

Легендарный медик делится воспоминаниями и рассказывает о новой военной медицине.

«Кровь из живота раненого выгребаешь пластиковым стаканчиком, из которого ты недавно чай пил, потому что у тебя нет отсоса, затем эту же кровь ты отдаешь анестезиологу, и он заливает ее обратно в вену раненого. При этом медик вручную дышит за пациента, а тот находится в поверхностном наркозе». Мы поговорили с руководителем экспертной группы по вопросам оказания экстренной медицинской помощи Министерства здравоохранения Украины Александром Данилюком.

Когда четыре года назад молодой хирург Александр Данилюк собирался на протесты в Киев, он и представить себе не мог, что ему суждено стать героем украинской военной медицины. Сегодня, в свои 29 он снова на передовой, на этот раз — реформ.

Дебальцево. Подземная операционная

С 9 го по 18 февраля 2015 года, когда перекрыли «дорогу жизни» в Логвиново, мы попали в окружение. Так случилось, что на базе из хирургов был только я, три анестезиолога, два терпевта, фельдшер и водители, санитары, электрик, повар.

Жили в блиндаже. Всего 13 человек. Всех тяжелых и средней тяжести раненых со всего Дебальцевского выступа свозили к нам. Начали делать операции в нашем подземелье.

В тему: Битва за Логвиново. Дебальцевский дневник [2]

Просто взять скальпель и начать оперировать пациента под землей, в глине начать делать хирургические вмешательства — это ужасно сложно. Я где-то два часа настраивал себя, что я должен это делать. Помню, как я впервые осознал, что не смогу отправить раненого в Бахмут. Я все думал: ну, сейчас разблокируют трассу и мы поедем. У него было пулевое ранение в поясницу. И здесь посыпались другие раненые бойцы и местные жители. Потому что Дебальцевскую больницу уже давно разрушили.

Под землей за 9 суток я сделал 95 операций. Хирургов больше не было. Нарколог, или водитель. Пришлось делать операции такие, которых я вообще не видел до тех пор, я общий хирург, и опыт в Ужгороде был не так велик. Здесь, на фронте, я делал все: от ампутации пальца до операций на желудке, печени. Легкие, трахеи, ранения головного мозга, все что можно поранить — везде приходилось что-то делать.

Уже на второй день мы имели столько раненых, что им не было места в убежище. Большая проблема — после операций ранены оставались в землянке. Мы раскладывали их повсюду — в проходе, на стеллажах. Спали бочком, по очереди.

Я себя похоронил раз десять, думал, что не переживу. Даже банальный поход в туалет превращался в героический выход. Реанимобиль, в котором было все необходимое для операций, который нам передали ровенские волонтеры, расстреляли «градом» уже на второй день.

Военное преступление россиян

Наша медицинская рота дислоцировалась на этом месте в Дебальцево почти полгода. Россияне прекрасно знали, что там стоят медики, они даже знали, сколько у нас людей, вывешивали данные о нашей численности и местонахождение на свои сайты.

И то, что они постоянно стреляли по нам, медикам, — это нарушение Женевской конвенции, то есть, международного права. Это военное преступление, которое карается Гаагским трибуналом высшей мерой наказания.

Надеюсь, за эти преступления их рано или поздно накажут.

10 февраля россияне услышали через радиоперехват точное время, когда к нам подгонят машину для вывоза раненых. Не успели мы выйти из-под земли и переместить всех раненых на платформу грузовика, как на нас падает пакет «Града».

Я увидел, что на борту, где стоял мой побратим санитар Олег, человеческая плоть. У меня тогда просто «сорвало крышу». А раненые на борту тогда получили новые, еще более тяжелые ранения. К счастью, оказалось, что Олег жив и получил легкое ранение.

Помощник водителя этого грузовика погиб на месте. Чудом не пострадали женщина и девочка лет 15, которые уже были на борту грузовика. Они местные жители, которым ранило ноги и которых привезли к нам как к единственным медикам. Знаю, что им повезло — их колонна прорвалась из окружения. Хотя где-то треть всех наших машин, которые прорывались с ранеными, попала под обстрел.

Смеемся, потому что живы

Импровизированная операционная в блиндаже. Александр Данилюк — справа

Эта фотография — почти всемирноизвестная. Если бы не она, я бы сейчас не поверил, что мы это делали — на коленях, где высота между стеллажом и потолком где-то метр, без аппаратов, налегке, оперируешь живот, соединяешь куски разорванной печени, желудка. Два стеллажа — нижний и верхний, друг над другом, на которых одновременно лежали раненые и ждущие своей очереди на операцию.

Кровь из живота раненого выгребаешь пластиковым стаканчиком, из которого ты недавно чай пил, потому что у тебя нет отсоса, затем эту же кровь ты отдаешь анестезиологу, и он заливает ее обратно в вену раненого. При этом медик вручную дышит за пациента, а тот находится в поверхностном наркозе.

Кто-то имел смертельные раны, но еще жил, например, с разбитым мозгом. Я этих пациентов рассортировал к мертвым. Тяжелее всего брать на себя как бы функции Бога и принимать решения о сортировке тяжело раненых с отсутствующими шансами выжить в категорию «черные» (то есть мертвые). Но без этого я бы не спас тех, кто имел шанс выжить.

Если ты бросишься делать операцию этому почти безнадежном пациенту, то ты, скорее всего, жизнь ему не спасешь — и за то время умрут еще трое раненых, которые ждут, и которые имеют шансы. Это был тяжелый момент, когда мои побратимы приносят такого раненого, ты отказываешь и говоришь — несите другого, а люди начинают убеждать: «Саша, да он живой, давай делай!»

Мы сфотографировались после последней операции на девятый день. Мы улыбаемся, потому что мы живы. Через час после этой фотографии наступит час Х, начнем прорыв из окружения. Я впервые попросил сделать фотографию — зафиксировать момент в нашей подземной операционной. Потому что это, пожалуй, со времен Второй мировой никто не делал такие операции в таких условиях и с такими ресурсами.

На фото парень Саша Тарасюк с Волыни проснулся и показал знак победы. У него осколочное ранение живота, проникающее, больше половины крови было в животе, развалены печень, желудок и поджелудочная железа. Я все сшил. На удивление, швы и раны зажили без нагноения, повторных операций Саше не делали.

Через месяц после того, как он выписался из госпиталя, он приехал ко мне в Ужгород и написал мне письмо благодарности.

Мы с ним стали хорошими друзьями, и я с ним вот недавно встречался во время отпуска. Позже многие раненые, прошедшие нашу подземную операционную, нашли меня. Честно говоря, это письмо — самый большой подарок в моей жизни, его копия здесь, на работе, есть дома, у родителей. Это то, что вдохновляет к работе и дальнейшей борьбе.

В полночь мы загрузились на грузовик и начали прорываться. 26 раненых, с оторванными руками, ногами — катастрофическая картина. На морозе, 11 часов продолжалась эвакуация. Помню, как отдал Александру свою курточку, на голое тело натянули, написали и положили в карман записку для следующих медиков, которые с ним будут работать, что именно мы сделали.

Что вдохновляет после ужасов войны

Вдохновляют эти люди, с которыми мы все это прошли.

Такие люди, как Вадим Свириденко, побратим. 16 февраля, за сутки до нашего прорыва Вадим, наш фельдшер, в одной из колонн попал под обстрел. Он тогда один выжил, а остальные 15 раненых, которых вывозили — все погибли. Но Вадим потерял все четыре конечности. У него нет ни рук, ни ног, но он вернулся к активной жизни.

Когда мы были летом в Станице Луганской, он нам звонил и спрашивал, чем вам помочь. Это невероятно. Стал отцом, сейчас Уполномоченный Президента по делам ветеранов войны.

И таких положительных героических примеров, слава Богу, эта война нам подарила много. Обо всем этом нужно подробно рассказывать и показывать, передавать это детям, следующим поколениям.

Как все началось

13-го марта я вернулся домой, в Ужгород, с Майдана, где был волонтером-медиком. А уже 14-го пошел в военкомат.

В июле, после многих моих напоминаний, наконец меня взяли служить в армию. Я был счастлив. Но чуть позже стало жутко. Тогда освободили Славянск [3], другие территории [4]. Но уже в августе началось вторжение российских войск, мы потеряли Иловайск [5], Луганский аэропорт [6].

31 августа 2014 года поездом доехали до Харьковской области, нас пересадили в школьный автобус, в котором ехали медики и повара. Один бронежилет на двоих. Те, кто в бронежилетах — рассаживались у окон. Аптечек не было. Мы, как медики, имели больше жгутов, чем у среднестатистического воина. Тогда один жгут «столетней давности» на 10 человек был нормой.

От вооруженных сил мы имели еще несколько первьязочних пакетов и по ампуле некоторых препаратов. Армия была на нуле, даже советских жгутов в достаточном количестве не было, только потом их довезли. Мы имели необходимые препараты только благодаря помощи волонтеров.

Военной колонной мы доехали до Счастья. Окраины города горели, его обстреляли россияне. Дома, лес, степь — все в огне.

Тогда я впервые начал бояться.

В Счастье я впервые увидел страх в глазах других солдат. Мы едем, а нам навстречу идут колонны отступающей военной техники. Раненые лежат на боевых машинах, в лучшем случае — с элементарными повязками.

Когда пересеклись, они спросили, есть ли среди нас медики. Мы начали оказывать помощь. Бойцы говорят: «не едьте дальше, мы с автоматами, с пушками — а против нас палят град, смерчи».

Россия, нарушая все конвенции, со своей территории обстреливала поселки Дмитровку, Победу, в то время там располагался 59-й военный госпиталь.

Мы отступили за реку Донец — именно тогда формировалась нынешняя линия разграничения по Донцу.

Только приехали на базу, начались обстрелы из «градов» — нас «поливали» как из Луганска, так и с территории России.

Страх, постоянный страх

Только успели приехать на полигон и сбросить рюкзак — сразу крик «воздух», все куда-то бегут, прыгают в окопы. Я еще не ориентировался на новом месте. Мы не знаем, что делать, куда прятаться. Ракеты падали рядом с нами, на поле, где дислоцировался батальон территориальной обороны.

Затем устали бояться.

Ночь с четвёртого на пятую сентября — это была самая важная ночь 2014 года. Ночевали под открытым небом. Окопы начали копать, но для всех места не хватило. Ложились спать рядом с окопами. В палатки никто не заходил, потому что пока из палатки выскочишь — не добежишь до окопа.

В ту ночь каждые 40 минут нас поливали, поливали, поливали огнем. Страх, что делать, если сейчас будут раненые, куда их везти? Я ничего не понимал в географии. Нас не извещали ни о чем — все были в панике. У нас было 30 медиков — три врача, три ассистента и средний и младший медперсонал.

А моя должность была — старший ординатор операционно-перевязочного отделения, то есть, хирург медицинской роты. Ту ночь мы пережили. И на следующий день, 5 сентября, был первый Минск, остановились обстрелы. Мы выдохнули.

Но уже через несколько дней появились первые раненые от автоматов и гранатометов — это уже началась позиционная война. У нас был один погибший и один раненый. Пуля прошила кевларовую каску, прошла через голову и застряла с другой стороны каски. Воткнутая в каску пуля — этот момент мне запомнился.

У другого было крайне тяжелое ранение грудной клетки — мы его эвакуировали в город Счастье. УАЗ — «совковая» машина, но проходимая. Он выжил. В Счастье его прооперировали местные врачи совместно с медиками-волонтерами и медиками Айдара.

С врачами из Счастья у нас было фантастическое взаимодействие.Там работали медики как из города Счастье, так и те, которые сбежали из Луганска, и врачи-добровольцы.

Много раненых и много медиков. Вооруженные силы не справлялись с эвакуацией раненых в госпиталь — все ложилось на волонтерские плечи и гражданскую медицину. Военно-гражданское сотрудничество в сентябре 2014-го года очень хорошо сработало, с кем-то я дружу до сих пор. Местные врачи-добровольцы были патриотичны и работали классно, как часы.

С начала января 2015 года я был в секторе C, в Дебальцево, где уже находилась наша 128-я бригада. В общем нас было где-то человек 60 медицинских работников.

Но нас неправильно разместили. Медицинская рота — это маленький госпиталь, он имеет хирургов, анестезиологов, медсестер, операционные. Мы находились на поляне у Дебальцево, прямо рядом с первыми домами. Но нас всех распылили по всему фронту. Врачей послали на передовые позиции. И они выполняли неправильные функции — оказывали первую медицинскую помощь. Остановить кровотечение, зафиксировать, эвакуировать.

То есть, высококвалифицированные врачи, хирурги, анестезиологи выполняли работу, которую может выполнять человек без медицинского образования — боевой медик. Потому что на поле боя спасти жизни должен уметь сам воин! Или боевой медик. А потом уже врачи берутся за работу в операционных.

В тему: Битва за Логвиново. Дебальцевский дневник. Часть 2 [7]

О знакомстве с Супрун и реформе военной медицины в Минздраве

В Станице Луганской вместе с местными врачами мы восстановили разрушенную больницу, и она начала работать круглосуточно.

Это удалось сделать благодаря неравнодушным волонтерам, в том числе — Оксане Окоповой, Анне Кашеед, Марине Красновой, фондам «Вернись живым» (Киев) и «Единая семья» (Харьков). Тогда в больнице у нас получилось все отлично организовать.

Там я и познакомился с Ульяной Супрун. Она, как волонтер организации «Захист патріотів», ездила со своей командой по фронту, обучая солдат тактической медицине. Позже она пригласила меня в Минздрав.

Первая эмоция: «Ну какое министерство — никогда в жизни, я же не чиновник». Вот и кабинет наш выглядит совсем не как чиновничий. По иронии судьбы, именно в этом кабинете сидели ранее тендерные комитеты с их коррупционными схемами.

Я вернулся к гражданской жизни, работал в больнице в Ужгороде, поехал в отпуск в Авдеевку. Она еще раз звонит уже туда: «Ты нужен». Прошел стажировку, потом официальный конкурс.

Вот так я занял свой пост.

Сегодня наши приоритеты следующие.

Во-первых,чтобы у каждого бойца были качественные аптечки по стандартам НАТО — приказ об этом уже введен.

Во-вторых, каждый боец должен четко знать, как оказывать первую медицинскую помощь себе и побратиму, чтобы спасение жизни начиналось с первых секунд после ранения.

В-третьих, приведение медицинской эвакуации и логистики в армии к международным стандартам. Время идет на минуты, от скорости эвакуации зависит жизнь раненого бойца.

За год и два месяца к нашим достижениям могу причислить Приказ № 6 по аптечкам для военных, которые теперь должны полностью соответствовать натовским.

Хотя вопрос теперь к Минобороны: постоянно на тендерах покупают что-то не то, что нужно. Каждый боец теперь будет иметь новую аптечку — с двумя жгутами по типу CAT, которыми раненый сам себе закручивает и останавливает кровотечение, где будут также тактические ножницы (а не содовый нож, как раньшее) и окклюзионная наклейка.

Это вещи, которые спасают жизни. Закупки Минобороны уже начало, но пока все продвигается трудно, тендеры проваливаются, но волонтеры пытаются контролировать этот процесс.

Еще одно новое направление — создание стратегических групп МЗ и медицинских служб сил обороны. На уровне Кабмина запущена работа 6-ти стратегических групп, это — единое медицинское пространство, медицинская поддержка операций, военно-медицинская подготовка, медицинское обеспечение, реабилитация и IT в медицине. Мы работаем вместе с Минобороны, Нацгвардией, пограничниками, Госспецсвязью, Госспецтранспортом, СБУ, МВД, полицией. Это довольно большая работа. В этом году ожидаем появление ряда приказов, которые будут менять систему.

Еще одна практичная вещь, которую удалось ввести — это приказ, по которому медики-волонтеры могут ездить в командировки в прифронтовые больницы. И они достаточно хорошо ездят, помогая этим перекрывать дефицит кадров в тех больницах.

Бюрократия — сложная штука. И здесь мне гораздо сложнее, чем в хирургии. Но если просто сидеть в FB и писать «зрада, зрада» — точно ничего не изменится.

—

Денис Самыгин, опубликовано в издании ТЕКСТИ [8]

Перевод: Аргумент [9]

В тему: