Богодухов. Вторая мировая глазами подростка: воспоминания Юрия Ольховского. Часть 2

|
Версия для печатиВерсия для печати
Фото:  Вторая мировая глазами подростка

В 41-м все сдавались, никто не хотел защищать. В районе Харькова был невероятный голод в 1933 году, люди помнили все это. Восемь лет прошло. Все помнили, что такое коммунисты, что такое большевики, на что они способны. Миллионы людей погибли. Поэтому никто не собирался защищать советское правительство товарища Сталина.

(Продолжение. Начало читайте здесь: Богодухов. Вторая мировая глазами подростка: воспоминания Юрия Ольховского. Часть 1).

...Добрались мы до Харькова, и, слава богу, документов никто не попросил в этой суматохе. Добрались мы до квартиры старого однокашника моего отца, тоже композитора, и постучали в дверь. На пятом этаже он жил. Они нас не узнали совершенно, потому что отец две недели не брился, мама волос своих ни разу не мыла и не причесывала, мы тоже, дети, в жутком виде были. Еле узнали по голосу скорее.

И вот там мы у них жили. Документов нет, поэтому нам приходилось скрываться, находиться на нелегальном положении. А в те времена никто в советской армии служить не хотел, и мой отец, и его приятель, композитор Михаил Тиц, оба были военнообязанные, и ни тот ни другой не хотели идти на фронт, потому что к тому времени было ясно, что это верная смерть. И что происходило?

Группы энкавэдэшников стучали в квартиру, приходили и обыскивали, есть ли мужчины под диванами, под кроватями. Если прятались, то тут же забирали и мобилизовывали, и он шел в штрафбат. Мой отец и Миша Тиц прятались на чердаке. Там стояла всякая рухлядь, какой-то старый диван, в который залез мой отец, и какой-то огромный деревянный ящик от пианино, в который залез Тиц. И раз в день мама или жена Тица ходили на чердак и носили им поесть.

Нагрянуть могли когда угодно, совершенно неожиданно вваливались в дом. Причем они обыскивали даже чердаки. И вот в один прекрасный день пришла команда энкавэдэшников с фонариками: на чердаке же темно. Посветили туда-сюда. Но на всякий случай они решили штыком пырнуть туда, штыком пырнуть сюда. И у моего отца штык прошел между левой рукой и левой частью груди, несколько сантиметров от сердца. А у Тица штык прошел возле правого уха. Оба остались живы.

А 23 октября как-то затихло все, прекратилось движение. А мы жили на большой улице, шоссе. Это старый признак, это все знают: когда вдруг начинается такая неприятная тишина — даже птицы перестают летать, — значит, в этот день меняется власть в городе, придет другая армия. Собаки перестают лаять, кошки прячутся в углах. И мы почувствовали такое неприятное чувство — вдруг все затихло. И кто-то посмотрел в окно случайно и видит, что по другую сторону улицы идет группа — два или три солдата советских и один младший лейтенант, офицер. Один солдатик несет ведро, другой несет какую-то швабру, а третий несет груду бумажек. Офицерик отдает какие-то распоряжения. Первый солдатик ставит ведро, второй макает швабру в жидкость и мажет кирпичную стенку клеем. А третий приклеивает плакат, и так они дальше клеят.

Мы смотрим: плохо видно с пятого этажа. Принесли оперный бинокль. Смотрим — не на нашем языке, на немецком написано. Кто знает немецкий язык? Вспомнили, что я учился немецкому языку. Бери бинокль, прочитай, что там написано. Я читаю. Смысл такой, что, немецкие солдаты, сдавайтесь, потому что победа будет за нами. Зачем вам этот крестовый поход? Там кресты нарисованы немецкие. Прошли эти солдатики, за угол зашли, и опять тишина.

Если дым идет, значит, люди есть. Если люди есть, значит, кипяток есть.

Проходит час, два. Слышим мы мотоцикл. Все даже воспарили духом, наконец, какой-то шум появился. Приближается по шоссе к нашему дому, а дальше уже центр города. Мы смотрим — трехколесный мотоцикл, сидит там мотоциклист в незнакомой нам форме, и возле него в кабинке сидит другой мотоциклист с автоматом. И вдруг — о, ужас! — пулеметная очередь бьет по мотоциклу, но по нему не попадает, а возле него пули падают.

Эти два человека на мотоцикле тут же бросили мотоцикл и в подворотне скрылись. Пулемет перестал стрелять. Проходит полчаса, и слышим мы, что в нашем доме по нашей лестнице идут какие-то люди, тяжелые такие шаги солдатские, сколько их там человек. Все испугались. Короче, они выходят, мы смотрим в окно: идут приблизительно четыре красноармейца с поднятыми руками, а за ними вот эти два товарища-немца с автоматами вышли. Что делать? Никого нет, ни Красной армии, никого.

А это был немецкий патруль, который на разведку приехал узнать, что там происходит, ушли советские войска из Харькова или нет. Ну немцы говорят красноармейцам: садитесь, ребята. Те сели на обочину и сидят с поднятыми руками. Наконец говорят: опустите руки, мы знаем, что уже отекли у вас руки. И опять никого нет. Немцы предложили им сигареты немецкие. Закурили. Все улыбаются, пошел уже какой-то разговор. Немцы по-немецки, те по-русски. Уже улыбаются: всё нормально.

И тут мы уже слышим, что действительно нарастает гул, машины идут, и тут уже как пошли эти немцы! Грузовик за грузовиком, тащат какие-то пушки, и танки уже идут. А мы смотрим из окна.

Так мы встретили немцев.

В 41-м все сдавались, никто не хотел защищать. В районе Харькова был невероятный голод в 1933 году, люди помнили все это. Восемь лет прошло. Все помнили, что такое коммунисты, что такое большевики, на что они способны. Миллионы людей погибли. Поэтому никто не собирался защищать советское правительство товарища Сталина.

В тему: Кюн Хайнц: воспоминания германского офицера

У меня был такой случай в 40 году, еще до войны. На Украине есть такой городишко Богодухов — на запад от Харькова. И в тех краях родился мой отец, там жили его мама и отец. Отец его умер в 40 году, а меня туда сплавляли каждое лето к бабушке. Бабушка жила возле вокзала, а там стояли склады. И улочка такая.

Я по этой улочке футболю свой мяч, и стоит какой-то сарай. И каким-то образом я зафутболил свой мяч в двери этого сарая. Дверь была открыта, а в середине темно. Я пошел брать свой мяч. И тут на меня выходит какой-то старик, седой как лунь, совершенно худой. «А, — говорит на украинском языке, — мальчик, ты, значит, с мячом играешь. Я тут один, скрываюсь от родной нашей власти».

Как бы мне десять лет, я мало что понимал, но что-то понимал. Страшно мне немножко стало. «Да, — говорит, — был и у меня сынок, и внуки у меня были, и никого у меня не осталось. Ты слышал, у нас голод был большой?» — «Слышал». — «Все, — говорит, — погибли, и жена моя погибла, и все мои дети, и все мои внуки, и остался один я».

Вот так. Короче, я взял мяч и ушел. Мне было очень неприятно от этого разговора. А на следующий день нашли его в этом сарае, он просто повесился. Народ кричит, что нашли человека, который повесился. Все сбежались. Я никому ничего не сказал о нашем разговоре, но запомнил.

И вот пришли немцы. 23 октября это было 41 года. Они не спешили. Уже то, что я вам рассказывал: пулеметная очередь, когда вошли танки и грузовики, уже было четыре часа дня, солнце скоро начинает заходить, октябрь месяц. И немцы так и остановились. А на следующий день утром они взяли другую часть Харькова. Никакой стрельбы и близко не было. В те годы все советские солдаты при первой возможности пытались сдаться немцам в плен, потому что все понимали, что это совершенно проигрышная война. С такой скоростью невероятной немцы двигались, что все решили, что война кончится вот-вот.

Значит, пришли немцы, и сразу же началось. Народ начал грабить магазины. Так всегда, когда меняется власть: народ разбивает окна и грабит все, что можно вытащить. Пошли мой отец и друг его Тиц тоже пограбить немножко, потому что жрать нечего. Принесли мешочек небольшой конфет и огромное количество сухой горчицы. И это все. А ничего другого нет. Все магазины разграблены, и кто нас кормить будет, непонятно. Потом немцы обосновались, в этом корпусе было огромное количество квартир, очевидно, партийных товарищей, которые эвакуировались и оставили свои квартиры пустыми. Немцы быстренько узнали, где квартиры пустые, и заселили туда немецких солдат и офицеров.

Проходит несколько дней — стук в дверь. Какой-то сержант немецкий на полуломаном русском языке говорит: «Есть ли у вас желающие копать картошку? Мы предоставим транспорт, повезем добровольцев в ближайший колхоз на грузовиках, вы там будете копать картошку, после чего мы делим все пополам — половина вам, половина нам».

Понятно, что тут же все согласились. Только вопрос: какой лопатой ее копать? Лопат нет. Все равно поехали. Я не ездил. Поехали папа, мама, Тиц с женой. И просто картошку эту руками рыли, искали. А уже к тому времени выпал снег, потом растаял, грязь неописуемая, они все чуть ли не по щиколотки в черной грязи. Немцы предоставили мешки, слава богу. Вот так все честно случилось, как немец сказал, — половина им, половина нам.

Причем дважды ездили. Во второй раз уже холодно было, земля замерзла, молотки взяли, били лед, потом подо льдом еще нужно было руками рыть. Так что нашим питанием была эта картошка, горчица и конфеты.

Еще один был интересный случай. Едет немецкий солдат на лошади, где-то через квартал от нас приблизительно. А лошадь больная была, и она упала. Он с ней упал тоже, встал, вынул пистолет, пристрелил лошадь и пошел дальше. А лошадь лежит мертвая. Что тут было! Со всех дворов бегут мужчины с топорами, с ножами; лошадь теплая, разрезали ее мгновенно на части. Помню, мой отец приволок какой-то огромный кусок кости с мясом. От лошади в течение пяти минут не осталось ничего, даже голову кто-то уволок, копыта унесли. Так что у нас появилось мясо. Слава богу, была какая-то старомодная печка-буржуйка.

А света не было. Какой свет! Всё разбомбили. Света нигде не было, как и в Киеве. Немцы восстановили часть электрической станции, и в Киеве электричество было. В Харькове — не помню, но был строжайший приказ электричеством не пользоваться, потому что его мало, и этим электричеством могут пользоваться только немцы, и не дай бог поймают гражданского. И что люди делали во время войны?

Они находили аккумуляторы от старой военной техники — грузовиков, танков, — всего этого было навалом; куда ни пойдешь — лежит мертвый грузовик или машина, и вот этим аккумулятором пользовались. Лампочка от фонарика, два или пять ватт, ее приспосабливали таким образом, что по проводам от аккумулятора шла электроэнергия в эту маленькую лампочку. И хоть какой-то свет был.

У нас была бутылка наверху, в которой находится кружочек такой, который делали из консервной банки. Через кружочек проходила дырочка в центре, и туда проводилась веревочка, которая служила фитилем. Эта веревочка опускалась в банку, в которую наливали какой-то керосин, который было очень трудно достать, и фитилек зажигали. Но самое важное — время, потому что ложились как можно раньше спать, чтобы проснуться с рассветом. Экономить нужно было керосин. Коптилка, кажется, называли ее.

А, — вспомнил мой отец, — я где-то когда-то читал, что 25 декабря по западному стилю Рождество.

Потекла жизнь под немцами. Отопления, конечно, никакого, но мы обнаружили какую-то буржуйку в квартире Тица. Дров, конечно, нет и близко. Но, как и у всех граждан, в те годы было полное собрание товарища Сталина, полное собрание товарища Ленина и других товарищей. Это всегда стояло в первой комнате на первом месте, чтобы все видели. Желательно было иметь маленькую статуэтку Ленина или Сталина. У нас в доме стояла такая микроскопическая статуэтка Сталина. Но она должна была стоять на самом важном месте, чтобы все видели. Как и все мужчины, мой отец, когда ходил в консерваторию, всегда покупал «Правду», когда выходил из дому, носил ее целый день под мышкой, никогда не открывал. Но всегда носил, чтобы все видели, что он читает газету «Правда».

Между прочим, газету было очень хорошо носить с собой до войны, потому что иногда идешь так по улице, и вдруг директор какого-то магазина закричит: «Есть крупа, товарищи!» И тут же делают кулек. Помню, как-то проходил мой отец, вышел директор и говорит: «Есть селедка». А селедка в бочках, и вынимай сам. Вот профессор университета закатал рукав, снял пиджак, вытянул какую-то селедку. Что, идти с селедкой? Слава богу, у него была «Правда». Завернул селедку. Но потом ему надо было ехать на трамвае, и он чуть ли не над головой держал селедку, с нее еще капало, но все спрашивали: «Где вы достали селедку?»

Значит, 41 год, ноябрь месяц. Топили буржуйку, делали лепешки из картошки; мясо, конечно, быстро кончилось, соли не было, горчицей приправляли для вкуса. Жира, конечно, никакого не было, и женщинам было очень трудно жарить эти картофельные лепешки. Но как-то они умудрялись. Где-то в первых числах ноября прошел слух, что на главной площади Харькова — она была большая, там даже самолеты небольшие немецкие, кукурузники типа, приземлялись — на этой площади немецкое командование просит жителей Харькова собраться выслушать речь нового коменданта.

Повалил народ — делать все равно нечего, пошли, погода хорошая. Комендант прочитал речь по-немецки, тут был переводчик, смысл был в том, что мы вот, немцы, приглашаем всех сотрудничать с нами. Будете сотрудничать — будет все в порядке, никаких проблем, но с другой стороны, если вам не нравится немецкая власть и вы решите стать партизанами — будет очень плохо.

Наглядный пример: мы поймали трех человек сегодня, которые объявили себя партизанами, и мы вам просто покажем, что произойдет с такими людьми. Все смотрят. А он с третьего этажа с балкона выступал. И вдруг летит человек, вылетает с этого балкона вниз, на веревке. Ему просто оторвало голову, а тело упало. За ним второй и третий.

Народ понял, что бывает с партизанами. Всё, можете расходиться.

Переводчик, кстати, переводил на украинский. Русский язык был официально запрещенным языком. Немцы же создали генерал-губернаторство, которое называлось Украина, даже марки выпустил Гитлер, на которых было написано внизу черными буквами: Украина. Такие же марки были выпущены в прибалтийских республиках, там было написано: Остланд — Восточная страна. Для всех троих одинаковые марки — Эстония, Латвия и Литва.

В тему: 1941 год. Дневник архангельского пенсионера Паршинского

Возвращаемся мы с этой площади, на какой-то улице видим открытое окно настежь, в середине комнаты находится немецкий солдат, который берет какие-то книги, выбрасывает через окно и кричит на немецком: берите книги. Какие-то люди взяли перед нами, мы взяли. В общем, по одной книжечке взяли. Это была интересная книжка: темно-зеленого защитного цвета русско-немецкий разговорник для советских солдат, и предложения были такого типа: «Скажите, пожалуйста, сколько километров до Дрездена? Скажите, Берлин направо или налево?»

Все предложения такого типа, как будто бы советские войска находятся в Германии. Я рассказал все это отцу. Он тоже заинтересовался: вот это да! А когда же ее напечатали? Как известно, на последней странице написано, когда подписали к печати, какой тираж. Книжечку подписали к печати в мае 40 года. Она там лежала на этом складе целый год. К сожалению, у меня ее нет, я ее оставил во время бегства от советских войск.

Все левобережье немцы считали военной зоной. На правобережье — Киев и дальше на запад — немцами была введена карточная система. Было четыре категории, в зависимости от того, что ты делаешь, — столько-то получаешь. Продукты можно было получить. А от Днепра на восток — это все была прифронтовая зона, аж до Сталинграда. То есть никто не работает, никто денег не получает, продуктов питания не получает, жрать нечего, денег нет, советские деньги никому не нужны. Что делать?

Отец говорит, что единственная возможность, это каждый идиот понимает, что в такие тяжелые времена нужно жить в деревне. В деревне всегда какие-то продукты есть, а в городе мы все с голоду помрем. «Пойду, — говорит, — к коменданту, попрошу какие-то документы, чтобы мы попали в Богодухов», где мама его жила. А он, по идее, недалеко — 60 километров. Пошел в комендатуру, там его выслушали — никаких проблем, пожалуйста, мы вам дадим документы. Но если хотите добраться до Богодухова, то единственный способ — это пешком, транспорта нет никакого.

Пришел он с бумагой официальной, что нам дается право передвижения в оккупированной немцами стране. И вот 25 декабря 41 года, рано утром, мы вышли из города Харькова пешком. Снег жуткий. Но, слава богу, у нас были зимние пальто, которые мама нам приказала еще в Киеве взять. Тиц нам дал какие-то шерстяные носки, добавочную одежду. Мы были в перчатках. Зима 41 года — это незабываемая зима. Как потом писали в газетах, такой холодной и снежной зимы еще никто не помнит с тех пор, как ведут записи о зимних температурах за 180 лет.

Нам немцы сказали, что лучше всего идти по железнодорожному пути. Но комендантский час начинается в 4 или 5 часов. Декабрь, уже темно, и не дай бог тебя увидят — тут без всяких разговоров стреляют. А нас четыре человека. К четырем часам мы пришли на железнодорожный путь, а дальше — комендантский час. Где-то нужно укрыться. Папа смотрит на часы — остается пять минут.

Огромный товарный вокзал, разбитые там вагоны стоят. Немножко впереди там стояла будка, где стрелочники передвигали стрелки. Смотрим — из нее идет дым. Значит, люди есть. Отец говорит нам, что придется там укрыться. Мы постучали, вошли — сидит немецкий офицер и два немецких солдата. Вытаращили глаза на нас. Что вы здесь делаете? А я — переводчик. Я перевел, что мы идем в Богодухов, и вот — комендантский час, некуда укрыться. Ну, садитесь.

Попал в Россию, один, просто потерялся, заблудился. И, наверное, подумал: что я здесь делаю, в этой стране?

Дым идет, у них там буржуйка, какой-то немец сбегал за снегом, засыпал в чайник этого снега, через пять минут уже кипяток. Приглашает нас, улыбается, очень все хорошо. Попили кипяточку. Потом немцы видят, что мы голодные, неизвестно когда ели, и вот они постепенно начали вытягивать. Один вытягивает хлеб, другой колбаски какой-то вытянул, третий вытянул баночку португальских сардинок.

Офицер говорит: «У меня полбутылочки вина есть. А, между прочим, — говорит, — вы знаете, что сегодня Рождество?» — «А, — вспомнил мой отец, — я где-то когда-то читал, что 25 декабря по западному стилю Рождество». И сказал маме. Мама тут же начала петь немецкую песню «О, Танненбаум». Немцы чуть не попадали — оперная певица поет такую песню. Короче, началось веселье, распили мы это вино, сардинку почистили, тут же ничего не осталось от немецких запасов. Все были очень рады и подружились. И немцы показывали фотографии — вот моя жена, вот мои дети, да посмотрите. Я все перевожу. Очень дружно было.

Потом набросились на меня со всех сторон, а я немецкий язык не так уж хорошо знал. Немцы говорят: «Вы, между прочим, знаете, вы пришли в правильное место, именно отсюда отходит поезд». Что, какой поезд? «Да представляете, именно отсюда раз в день, в 11 часов отходит поезд. Но он долго не идет, идет километров пятнадцать-двадцать, а там уже какая-то бомба упала, разворотила пути и поезд дальше не идет».

Действительно, подходит 11 часов, и появляется поезд. Но там только платформы, ни одного вагона, открытые платформы. И они уже забиты немцами. Сидят всякие офицеры, солдаты. Замерзли невероятно, потому что Гитлер не позаботился об этом, он объявил, что война будет закончена, что Москву возьмут еще в октябре, и они выступили в летних формах. Вот потому немцы и грабили все население в 41 году, чтобы что-нибудь теплое добыть, — женские свитера понадевали, все, что можно было, брюки шерстяные под военную форму.

У них были сапоги, они придумали очень остроумно, между прочим, для часовых своих — сапоги, которые они делали из соломы, в которую вставлялся обыкновенный сапог немецкий. То есть получалась такая вот махина, но тепло было немцу. Соломенные валенки. В них ходить просто не было возможности, но стоять можно было.

Влезли мы на платформу, попрощались с немцами, которые нас приютили, и двинулся поезд. Я вам скажу, Иван, — я никогда в жизни такого холода не испытал — ни до, ни после. Тут я понял выражение «до мозга костей». Я чувствую, что превращаюсь в сосульку. Температура и так минус 30, а тут еще этот ветер хлещет в тебя, как бы ты ни поворачивался, боком или спиной.

Ехали, ехали — приехали. Всё, вылезайте. А дальше — что? Дальше маленькое какое-то село украинское под Полтавой, Маёвское, Маевское, — что-то на букву «М», и там стоят дома больше крестьянские, и мы слышим, что оттуда какие-то голоса доносятся. Народ устремился туда. Дым идет. Если дым идет, значит, люди есть. Если люди есть, значит, кипяток есть, потому что снег везде.

Мы вошли с немцами в первый же дом. Там уже народу черт знает сколько. Откуда они взялись, я не знаю, наверное, с предыдущего поезда. Мы расположились по разным домам. Крестьяне говорят: «Вы извините, есть у нас нечего. Кипяток — пожалуйста». Каждый немец ест, у кого что есть, а другие просто кипяточек пьют и всё. И мы попили кипяточку.

Продержались там до утра, а утром опять солнышко светит, и я не помню, куда делись немцы. Наверное, пошли вперед. И мы пошли. И идем мы по железнодорожному пути, солнце светит, снег везде — ни одного дома, ни одного дерева, ничего. В этом районе Украины земля такая — солончаки, ничто не растет. И видим мы, далеко впереди точка. Мы идем, и точка, очевидно, идет к нам, увеличивается.

Смотрим — фигура человека. Он остановился. Кажется, немецкий солдат. Солнце там, а он под солнцем, его не видно. Он остановился и нам кричит: «Хальт!» — «Стой!» Мы остановились. А у него — автомат. Он идет к нам, подходит ближе, автомат на нас нацелен. Кричит: «Хэнде хох!» Я боялся, что стрельнет, и погибнешь, и никто знать не будет. И он рукой машет нам, чтобы мы отошли. А куда же отойти. Полотно железнодорожное выше, а налево и направо — снег. Провалились мы в сугроб, смотрим на него.

А он прошел по этому полотну возле нас с автоматом, все время на нас автомат нацелен. И мы обратили внимание, что это какой-то восемнадцатилетний парнишка. Я так подумал: что он здесь делает? Попал в Россию, один, просто потерялся, заблудился. Где его часть? Он, наверное, то же самое подумал: что я здесь делаю, в этой стране? Короче, он долго еще отходил, все время поворачивался, каждую минуту смотрел, мы в сугробе или нет. Короче говоря, он решил, что мы никакие не партизаны, и пошел.

Мы вылезли опять на это полотно и тоже пошли. Обошли мы это место, где было взорвано полотно, и вышли к следующему полустанку. Смотрим — все наши немцы уже здесь. И опять те же самые крестьянские дома, опять пей кипяток, сколько хочешь, а есть не дают. Через какое-то время подошел опять другой поезд, опять платформы, паровоз советский, еле-еле все погрузились на эти платформы, и поехали дальше, в сторону Берлина, очевидно, на запад.

Но так как платформы, а их было штук шесть, поезд быстрее едет, я забеспокоился, что в Богодухове, очевидно, не остановится, потому что Богодухов стоял в таком месте, что за ним в сторону запада холм был. И очень часто в довоенное время поезда, которые были крепко нагружены, со вторым паровозом сзади, который подталкивал, они не останавливались в Богодухове, они набирали максимально позволенную скорость, чтобы вскочить на этот пригорок.

Я говорю отцу, что может не остановиться, судя по скорости. Я спрашиваю немца, остановится ли поезд. Он говорит, что понятия не имеет, спросил другого, третьего... А мы летим. Наконец, он говорит, что посоветовался с другими, и они говорят, что не остановится. Нам сходить нужно. Да, — говорит немец, — мой вам совет: прыгайте с поезда на полном ходу. Снег вокруг — ничего вам не будет. Я отцу сказал. Папа говорит, очевидно, придется так и делать.

И вот мы уже проскакиваем станцию, мама моего отца как раз там живет. Отец говорит, что нужно немедленно прыгать. Маме говорит прыгать, мне дал чемодан наш единственный, а папа прыгнул с моим младшим братом в руках. Попали в сугроб, слава богу, ни камней, ни колючей проволоки там не было. Перевернулись раз двадцать, вылезли, никаких проблем. Просто неприятно было. Вылезаем из сугроба, отряхиваем снег, и тут он остановился, чертов поезд. Как немцы смеялись! Это не злая шутка, просто нужно как-то нервы разрядить. Они смеются, и мы стоим, смеемся. И так мы попали к бабушке.

(Продолжение следует).

Опубликовано в издании  «Русская жизнь»


В тему:


Читайте «Аргумент» в Facebook и Twitter

Если вы заметили ошибку, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter.

Важно

Как эффективно контролировать местную власть

Алгоритм из 6 шагов поможет каждому контролировать любых чиновников.

Как эффективно контролировать местную власть

© 2011 «АРГУМЕНТ»
Републикация материалов: для интернет-изданий обязательной является прямая гиперссылка, для печатных изданий - по запросу через электронную почту. Ссылки или гиперссылки, должны быть расположены при использовании текста - в начале используемой информации, при использовании графической информации - непосредственно под объектом заимствования. При републикации в электронных изданиях в каждом случае использования вставлять гиперссылку на главную страницу сайта www.argumentua.com и на страницу размещения соответствующего материала. При любом использовании материалов не допускается изменение оригинального текста. Сокращение или перекомпоновка частей материала допускается, но только в той мере, в какой это не приводит к искажению его смысла.
Редакция не несет ответственности за достоверность рекламных объявлений, размещенных на сайте а также за содержание веб-сайтов, на которые даны гиперссылки. 
Контакт:  uargumentum@gmail.com