Кюн Хайнц: воспоминания германского офицера

|
Версия для печатиВерсия для печати
Фото:  воспоминания германского офицера

 

«...То, что мы не пошли на провозглашение украинского государства, являлось огромной ошибкой, стоившей нам верного союзника».

 

 

Меня зовут Хайнц Кюн. Родился я 15 августа 1920 года в местечке Вернсдорф, неподалеку от Глаухау, это в Саксонии. Был вторым из четырех детей, из которых один ребенок — моя старшая сестра — умер в младенчестве, я ее не помню.

Меня зовут Хайнц Кюн

Отец, Отто Кюн, участник Первой мировой войны, закончил ее в английском плену. Вскоре после моего рождения родители переехали в Дойцен под Борной. Отец, имея, вообще-то, специальность формовщика, арендовал здесь заводскую столовую (Kantine) при руднике II. Крупное предприятие общепита. Мать, Лидди Кюн, урожденная Томас, по профессии повар, готовила для рабочих и — когда руководство посещали деловые партнеры — отдельно для директора и его гостей; на отцовскую долю приходилась, в основном, управленческая работа: он занимался бухгалтерией, персоналом, расчетами с поставщиками и т.д. Через родительское предприятие я познакомился и с будущей женой: ее отец, мясник из Дойцена, являлся одним из деловых партнеров моего отца.

За счет угледобычи наш регион в то время процветал. К нам переселялось много баварцев — на их родине царила безработица. Это теперь наша молодежь уезжает в Баварию в поисках работы. Раньше — куда ни кинь глаз — сплошные рудники в окрестностях Дойцена, всюду оживленная деятельность. Сегодня — пустыня, все позакрывали, ни одного предприятия не осталось.

— Какие воспоминания сохранились от детства, юности?

— Родители целыми днями пропадали на работе. За нами присматривала специально для этого выписанная родственница матери. Весь дом находился в нашем, детей, распоряжении — играть могли, где хотели.

С 1927 по 1935 год посещал восьмилетнюю народную школу в Дойцене, так получилось, что не был в Юнгфольке, пимфом. В Гитлерюгенд вступил позже, в Гайере/Рудные горы. Здесь я проучился два года 1935 — 1937 в Первой школе коммунальных служащих до завершения среднего образования. Из нас готовили работников местного управления по широкому профилю: сберегательные кассы, муниципальные финансы, налоги, офисная работа и т.д. Многие из наших преподавателей были офицерами СА, не в очень большом ранге, конечно, унтерфюреры. Членство в Гитлерюгенде являлось обязательным. У вас ведь были в школе пионеры, комсомольцы? Вот и у нас они были — Юнгфольк, Гитлерюгенд.

В 1937 — 1938, по окончанию школы, отработал год в муниципальном управлении Дойцена. Круг моих обязанностей был широк, начиная с налогов и вплоть до редактирования местной хроники. Здесь завязался роман с будущей женой. С ней был знаком с детства, но сблизились мы именно тогда, во время общей работы в местном управлении.

Одним из любимых развлечений моей беззаботной юности были походы. С лучшим другом — с ним я сидел четыре года за одной партой, он был в то время камерадшафтсфюрером в Гитлерюгенде — и другими ребятами бродили по Саксонии. Без какой-либо цели, так просто. Жили в палатках, готовили на костре. И еще было много спорта, чего сейчас так не хватает. Состоял членом местного спортивного общества (Turnverein), занимался легкой атлетикой: бег на 200 и 100 метров, прыжки в длину.

— Как относились родители к национал-социалистам?

— Мой отец являлся попутчиком, за это его коммунисты в 1945 году выгнали с работы, конфисковав шестьдесят тысяч марок — все семейные сбережения, как якобы нажитые за счет военнопленных и цвангсарбайтеров — полная ерунда! Не знаю, сколько там было принудительных рабочих, но отец кормил не их одних, а всех занятых на производстве. Впрочем, спустя короткое время он был вновь призван: среди коммунистов не нашлось ни одного толкового, способного поставить дело — это не речи произносить. Так он сохранил место и при новой власти. Ему пришлось много быть в разъездах, восстанавливая прерванные после войны связи. В одну из таких поездок на какую-то пивоварню он погиб, попав на мотоцикле в ДТП. Это случилось в 1949 году, перед самым Рождеством.

— Что значит «попутчик»?

— Политика интересовала отца в последнюю очередь, но для людей с более-менее солидным положением членство в партии являлось не лишним, если не почти обязательным — а разве в ГДР было по другому? Вот он и состоял в НСДАП, платил взносы. В этом он был, как все. Слышишь сейчас рассуждения о том времени — можно подумать, половина немцев относилась к противникам национал-социализма. Все это ложь. Гитлера любили, он был необыкновенно популярен в народе. В особенности, женщины его боготворили. Гитлер покончил с безработицей и сделано это было до войны. Он выступал за пересмотр Версальского договора — каждый думал тогда, с этим свинством должно быть покончено.

Как-то раз прошел слух, Гитлер поедет по нашей ветке из Лейпцига в Мюнхен. Весь Дойцен от мала до велика вышел на вокзал — всенародный праздник. Когда поезд показался, что тут началось! Люди, выкрикивая приветствия, махали руками, как сумасшедшие, плакали. Гитлера никто так и не увидел — неважно, все были счастливы: ОН побывал в наших местах. А сегодня? Да кто бы из нынешних ни проехал, разве хоть один пойдет встречать поезд? Какое там...

В вермахт я пошел добровольно: хотелось отслужить поскорее. То, что разразится война и служба растянется на долгие годы в то время никому, и мне тоже, в голову не приходило. Первой ступенью к воинской службе была Имперская служба труда (RAD), в нее меня призвали 4 апреля 1938 года. Службу проходил в части 3/83 в Вирхензее под Франкфуртом-на-Одере.

Безусловно, RAD была разумным учреждением: молодежь отвлекали от улицы, она была занята общественно-полезным трудом. В Вирхензее мы работали в гидромелиорации, занимались осушением болот. Вторым заданием для нас являлся сбор сосновой смолы, использовавшейся в химической промышленности. Для этого стволы сосен специальными ножами надрезались елочкой, после обработки они напоминали рыбью кость. Параллельно мы проходили начальную воинскую подготовку, но это было поставлено не очень. Большое внимание уделялось спорту.

Обычно служба в RAD ограничивалась шестью месяцами, нас, однако, в связи с половодьем, задержали на месяц. Мы были задействованы на уборке картошки под Франкфуртом. Поля на 30 — 40 см покрывала вода. Помогали спасти урожай — тоже полезное дело.

— Кем были в RAD? Форманом?

— Нет, простым арбайтсманом. Правда, поскольку я умел печатать на машинке и стенографировать, меня чаще использовали в штабе, чем на других работах. Пока ребят гоняли, перепечатывал отчеты. Командиром у нас был оберстфельдмайстер Конопка из Беескова. Его я случайно встретил зимой 1943 года под Изюмом, на Украине. Нас было трое, вырвавшихся из окружения. Убегали огородами, по нам стреляли.

Уже во время бегства погиб от пули еще один, фельдфебель. В итоге остались вдвоем. Выручило то, что русские, преследовавшие нас, в поисках съестного увлеклись грабежом нашего обоза. Пока они рылись в повозке, расбрасывая вещи во все стороны, нам удалось спастись. Едва добрался до своих — кто-то хлопает по плечу: «Кюн, что Вы здесь делаете?» — Конопка. Я его не узнал. Я тогда и родную мать не смог бы узнать. Настолько был измучен. Весь в поту, как свинья. В глазах плыло.

25 октября 1938 года окончилась моя служба в RAD, а уже 18 ноября я надел солдатскую форму. Службу проходил в паре километров от дома, в Борне — раньше там находилась большая казарма, теперь это здание перестроили, выглядит иначе — , в противотанковом дивизионе 24, меня определили во вторую роту.

Здесь нас учили на 37мм противотанковых пушках. Тогда они представлялись нам грозным оружием, позднее, на фронте, знаете, как мы их называли? — «Panzer-Abklopfgeraet» («Орудие для постукивания по танку» — игра слов: противотанковая пушка, по-немецки, «Panzer-Abwehr-Kanone», сокращенно — Pak). Немецкая разведка проспала появление у русских танка Т-34, 37мм-пушка не пробивала даже его кормовую броню, наши снаряды отскакивали от нее, как горох.

На стрельбы нас вывозили в Кенигсбрюк под Дрезденом. Сколько стреляли боевыми снарядами вспомнить точно уже не смогу, но немало. В Борне осуществлялось теоретическое обучение, тренировались в заряжании, используя учебные снаряды, и прямой наводке орудий. По команде все расчеты бросались к пушкам и наводили их на цель-картонный макет танка с нарисованной мишенью. Кто раньше всех справлялся — получал, порой, три дня дополнительного отпуска. Помню, как веселились, рассказывая о похождениях в увольнении. Ощущение, что нас готовят для серьезного дела, совершенно отсутствовало.

Обучение воспринимали как забаву. Казалось занятным немножко поиграть в войну. Все же, в сравнении с новобранцами военного времени, особенно последних призывов, нас подготовили прекрасно. Те вообще ничего не могли, о механизме наводки ни малейшего понятия.

В марте 1939 года нас, еще новобранцев, внезапно перевели в Прагу, мы вошли в состав оккупационных сил. Жили в самом центре, на Венцельсплатц (Вацлавская площадь), в казарме, носившей имя Масарика, первого чешского президента. Увольнений не отменяли, но покидать казарму в одиночку запрещалось: нам объявили, что из Молдау (Влтава) вылавливали трупы немецких солдат, убитых чехами.

У нас, однако, каких-либо сложностей с местным населением не возникало. Проблемы с чехами начались потом, в самом конце и после войны. Нашей задачей был сбор трофейного чешского оружия, его мы грузили в вагоны в Миловице. Куда оно потом шло — не знаю. Вернувшись домой, завершили обучение по военной специальности, а, вскоре, началась польская кампания.

— Как восприняли начало войны?

— С досадой: собирался вернуться домой. Меня ожидали подруга, работа по специальности. Были уже тогда планы женитьбы. Теперь все приходилось отложить.

Это нисколько не означало, что я был против самой войны. У стран-победительниц в Первой мировой, наживавшихся на репарациях из Германии, имелись все возможности предотвратить ее. Достаточно было согласия на ревизию Версальского договора. Они на это не пошли — нам оставалось лишь одно: отстоять свои права с оружием в руках. Другого выхода не было.

— Когда началась война, думали, что она столько продлится?

— Нет, какое там... Мы с женой были помолвлены в начале войны, собирались пожениться в 1942 году. Перенесли свадьбу на год в полной уверенности, что война к тому времени уж точно завершится. Но она все не кончалась. В итоге, мы, устав ждать, поженились в 1944 году, но и тогда до конца было еще далеко.

На границу с Польшей нас перекинули еще до начала боевых действий. Помню, в нашу задачу входило наблюдение за передвижениями войск и транспорта по ту сторону границы. «Крещение огнем» получил под Ломжей, это в районе Белостока. Здесь шли бои за переправу через Нарев. А в октябре, в Брест-Литовске, заработал свой первый Железный крест — не я один, товарищи тоже получили награды.

Наша задача состояла в поддержке пехоты. Требовалось уничтожить польское орудие, державшее под обстрелом дорогу на Брест, по ней шли в наступление наши войска. Позицию заняли на железнодорожной насыпи, вырыв окопы для расчета. Они нам здорово пригодились: из крепости в нас стреляли по прямой наводке, беспрестанно пытались достать пулеметным огнем — приходилось то и дело нырять в окоп, спасаясь от пуль.

Тогда же впервые увидел убитых товарищей. С непривычки испытал сильный шок. До сих пор помню, это произошло 16 сентября 1939 года — в тот день нас изрядно потрепали. Среди павших находился и командир взвода лейтенант Радтке — первый в списке безвозвратных потерь офицерского состава нашей роты.

Так мы провоевали, в общей сложности, три дня, пока сопротивление защитников Бреста не было сломлено. После взятия крепости обнаружилось, мы вывели из строя не одно, а три или четыре орудия, сколько точно — уже не знаю. Поляки оттаскивали разбитые пушки в сторону, заменяя неповрежденными. На третий день из крепости больше не стреляли — путь для пехоты был свободен. На нашем участке это явилось решающим прорывом.

По окончании кампании мы остались в Польше в составе оккупационной армии.

В тему: 1939 год: парад победы в Бресте. Коммунисты и нацисты вместе. ВИДЕО

Я, впрочем, ненадолго: меня произвели в фельдфебели, был направлен в офицерскую школу (Waffenschule) в Берлине — война с Францией обошла меня поэтому стороной. К своим возвратился уже лейтенантом.

— Война с Советским Союзом, насколько неожиданным явилось ее объявление?

— Довольно неожиданным, но я на эту тему недолго задумывался. Солдату, ведь, что... приказали — он пошел. Лозунг в то время был — война с большевиками. Его не приходилось объяснять: всем известно, какое свинство вытворяли красные в своей собственной стране. Так, что особенно голову не ломал.

Воевать пришлось почти все время на Украине. Еще до начала польской кампании нашу вторую роту изъяли из 24-го дивизиона, передав 10-й танковой дивизии (группа армий Север, XIX армейский корпус). Затем все время были на подхвате, направляли туда-сюда, придавали разным дивизиям, армиям, так, что в одной, 16й армии, с родной частью мне пришлось повоевать лишь короткое время, да и то я тогда об этом не знал, выяснилось уже много лет спустя. Все дальнейшие перемещения происходили, однако, в рамках группы армий Юг. Лишь в самом конце войны, проделав отступление через Румынию и Венгрию, оказался в Мемеле. До капитуляции повоевал в Курляндии (Латвия) в составе 16-й армии, группа армий Север.

Вот краткая история моей солдатской жизни, составленная по записям в военном билете (Wehrpass), графа «активная служба», куда заносились, в том числе, данные об «участии в боях, битвах и операциях во время войны»:

15.3. — конец апреля 1939 г. охранение Богемии-Моравии/Судетская область

7.9. — 8.9.1939 г. бои у Ломжи

8.9. — 10.9.1939 г. прорыв укреплений к востоку от Визны

14.9. — 17.9.1939 г. взятие крепости Брест-Литовск

26.10.1940 — 21.6.1941 охранение генерал-губернаторства

9.8. — 20.8.1941 наступление через Пшемысль на Лемберг (Львов), дальше через Ново-Украинку на Кременчуг

21.8. — 7.9.1941 охранение на Днепре у Кременчуга

8.9. — 12.9.1941 форсирование днепровской переправы, взятие Кременчуга

13.9. — 23.9.1941 сражение в районе к востоку от Киева

(13.9. — 16.9.1941) расширение кременчугского плацдарма и преследование (противника) до блокирования в низовье Сулы

(17.9. — 23.9.1941) ликвидация котла в междуречьи Сулы и Оржицы

24.9. — 5.10.1941 наступление через Полтаву на Красноград, бои с отступающим противником

6.10. — 9.11.1941 прорыв и преследование в направлении среднего Донца

(6.10. — 7.10.1941) атака на Берестовую

(10.10. — 19.10.1941) завоевание плацдарма в районе Орели / Орельки и взятие Краснопавловки

(20.10. — 9.11.1941) наступление к Донцу

10.11.1941 — 17.1.1942 оборонительные бои в бассейне Донца

18.1.— 7.4.1942 оборонительное сражение в бассейне Донца

(18.1. — 29.1.1942) оборонительные бои в районе Славянск — Изюм — Барвенково

(30.1. — 7.4.1942) оборонительные бои у Славянска

8.4 — 16.5.1942 весенние оборонительные бои в бассейне Донца и у Сухого Торца

17.5. — 27.5.1942 ликвидация барвенковского котла

(17.5. — 20.5.1942) прорыв вражеской позиции у Славянска к Донцу на юг от Изюма

(21.5. — 27.5.1942) охранение на Донце, оборонительные бои в районе к югу от Изюма

28.5. — 21.6.1942 оборонительные бои в районе к югу от Изюма

22.6. — 31.7.1942 охранение оперативного района

начало августа 1942 отпуск/ параллельно вывод части на отдых и переформирование в Шалон-на-Марне, Франция

15.8. — 31.8.1942 охранение демаркационной линии

1.9.1942 — 2.1.1943 береговое охранение французского побережья Атлантического океана

17.1. — 31.3.1943 передислокация в Валуйки на Осколе / зимнее сражение в районе Изюма (Лавы — Курск — Обоянь)

1.4. — 31.05.1943 отдых и переформирование на русско-украинской границе

1.6. — 30.6.1943 оборонительные бои у Кондратьевки и в районе Сергеевка — Кобылки — Ленина / борьба с бандитами

1.7. — 31.11.1943 записи отсутствуют

1.11. — 31.12.1943 оборонительные бои на днепровской позиции и в районе Киев — Житомир — Коростень

1.1. — 28.4.1944 оборонительные бои на среднем течении Буга и в районе Каменец-Подольска

29.4. — 22.7.1944 переобучение на родине на легких 38-тонных истребителях танков

23.7. — 31.8.1944 оборонительные бои в Литве на участке 3-й танковой армии

1.9.1944 — 8.5.1945 бои в Курляндии в составе группы армий Норд

Курляндские сражения:

27.10. — 7.11.1944

19.11 — 25.11.1944

21.12. — 31.12.1944

23.1. — 3.2.1945

15.2. — 13.3.1945

17.3. — 3.4.1945

Конкретно по каждому эпизоду мне говорить сегодня трудно: очень многое стерлось из памяти. Сохранилось что-то вроде калейдоскопа несвязанных между собой впечатлений и случаев — где, когда они произошли, уже не могу вспомнить. Говорю так не потому, что мне есть, что скрывать. Если бы за мной числились какие-то преступления — не вернулся бы из плена. Русским все было прекрасно известно.

По возвращении домой должен был отметиться в советской комендатуре. Офицер, беседовавший со мной, открыл толстую тетрадь и зачитал оттуда кое-что. Меня поразило, он знал о моем боевом пути больше, чем я сам.Дома у меня хранилась карта, где я отмечал все свои перемещения во время войны, на обороте — комментарии. В 1953 году по всей ГДР шли аресты участников выступления 17 июня и просто подозрительных, к числу которых я, несомненно, относился.

В тему: «Оранжевое» лето 1953 года: «рабочее восстание» Германии

Тогда, от греха подальше, уничтожил ее вместе с некоторыми другими документами. Как я сегодня жалею об этом!!! Слабеющей памяти она послужила бы неоценимым подспорьем.

— Какие же случаи врезались в память?

— Один такой случай я уже упоминал. Зимой 1943-го, под Изюмом. Мы только что прибыли из Франции. Рождество встречали еще там. 2 января нас погрузили в вагоны, 17 дней находились в пути. Когда уезжали, стояла теплая, солнечная погода. Украина встретила пургой. Уже во время выгрузки на конечной станции попали под огонь русских танков. Лишь благодаря поддержке нашей артиллерии смогли выгрузиться.

Это было очень тяжелое время. Холод, снег, непрерывные бои. Наша позиция располагалась в овраге длиной примерно 120 — 130 метров, неподалеку от деревни, где находился обоз. Впереди, в двух километрах, находилась небольшая возвышенность. Из-за пурги прозевали, что противник, под ее прикрытием, обошел нас с флангов. Когда заметили, было уже поздно.

Наши французские пушки из-за мороза вышли из строя, пришлось обороняться стрелковым оружием. Как стали подходить к концу боеприпасы, послал солдата в деревню за патронами. Тот долго не возвращался. Вдвоем с одним фельдфебелем, уже не помню, как его звали, отправились на поиски. Солдата увидели в канаве перед самой деревней, он делал нам отчаянные знаки: «Назад!»

Оказалось, наш обоз уже был захвачен противником. Мы не попались, так как русские увлеклись его грабежом. Убегали огородами — и здесь напоролись на группы красноармейцев, шедших к деревне. Несмотря на маскхалаты, нас заметили. Мы попали под огонь ППШ. Убили фельдфебеля, мы даже не смогли подобрать его медальон. В нескольких километрах наткнулись на своих. Здесь я и столкнулся с Конопкой, своим бывшим командиром, но мне в тот момент было не до старых знакомых. Кроме нас двоих никто уйти не смог.

Где покоится бедняга-фельдфебель, не знаю. Когда была возможность, мы своих солдат хоронили. Многие, однако, остались лежать там, где их убило. И, что особенно гнусно, их смертные медальоны превратились в товар, сам видел на барахолке.

— Что знали об Украине до войны?

— Ничего. Нуль.

— Что поразило там?

— Удивило, с каким воодушевлением встречало местное население: хлеб, соль, транспаранты, частью даже на немецком языке. Жители, когда мы проезжали, приветливо махали, выстроившись вдоль дороги. Для нас — после Польши — подобный прием явился неожиданностью. Похоже, здесь нас с нетерпением ждали.

В тему: Как Украина встречала освободителей в 1939-м и в 1941-м годах. Фото

Изредка — бывало и такое — какие-то люди, проводя рукой по горлу, кричали нам вслед: «Гитлер капут!» Мы на них внимания не обращали: наводить порядки в тылу не относилось к нашей задаче.

Не только, когда побеждали — и в самом конце войны сталкивался с преданными нам украинцами. Как-то раз, это случилось где-то под Киевом, где точно, уже не помню, во время отступления, мне поручили разведать, не успели ли русские войти в одну деревню. На дороге к ней видели пушку — требовалось выяснить, чья она. Отправились в разведку вчетвером, на легковом автомобиле. Пушку — неисправное трофейное орудие, явно брошенное еще при наступлении — нашли в кювете, никого поблизости не оказалось — уже хорошо. Остановившись, долго разглядывали дома в бинокль — ничего подозрительного заметить не удалось. Поехали дальше.

И вот мы уже на окраине деревни. Выгружаемся из машины — вдруг дверь хаты напротив отворяется, на крыльцо выходит приземистый старик-украинец: «Красные здесь!»

— Где красные?

Указывает рукой в сторону церкви: «Там, на церква». (Так в оригинале)

Оказалось, русские, заняв деревню, обмывали в храме это событие.

Впоследствии я часто вспоминал того старика. Меня занимало, кем он был. Почему решил нас предупредить? Что стоило ему не выйти из дому или, выйдя, промолчать — и я бы, наверно, не сидел сегодня здесь.

Думаю, то, что мы не пошли на провозглашение украинского государства, являлось огромной ошибкой, стоившей нам верного союзника.

В тему: Карел Беркгоф: Голод в Киеве. Город нищих

— На какой технике воевали?

— Не знаю, смогу ли удовлетворить Ваше любопытство вполне... Техническими деталями я не особенно интересовался. Для меня было важно знать основные характеристики орудия. А все остальное, какой оно там модификации и прочее, было не моим делом, этим занимались ремонтники.

Моим первым орудием являлась 37-мм пушка, на Восточном фронте с первых дней доказавшая свою почти полную бесполезность. Доходило до того, что вынуждены были переквалифицироваться в пехотинцев — стреляли из МГ, карабинов. Например, в мою бытность в 188м батальоне 88й пехотной армии, мы, правда, числились истребителями танков, но, поскольку оружие отсутствовало, нас придали пехоте. Командиром был, помню, один хауптман-пехотинец, родом из Дармштадта.

Так вот, он говорил мне тогда: «Ты ничего не потерял, поиграв немножко в пехотинца. Узнаешь немало полезного.» Он был прав. В пехоте я очень многому научился, среди прочего, и в том, что касается стрельбы. У пехотинца обостренное ощущение передовой, в отличие от истребителя танков, как правило, находящегося несколько позади, им вернее оценивается опасность. Он должен ясно представлять себе, где враг.

После имел на вооружении 75-мм противотанковую пушку — это уже серьезное оружие. Пушки перевозились 10 —12-тонными тягачами, обычно, фирмы «Майбах», но были и других заводов. Еще позднее перешли на самоходные шасси на основе устаревших танков. Во время переформирования во Франции нас довооружили трофейным французским оружием, для войны на Востоке абсолютно непригодным — по возвращении на Украину все пришлось побросать. К примеру, у французов был тягач на резиновом ходу. Передвигаться он мог только по очень хорошей дороге. Стоило пройти дождю — и он уже буксовал. Французская 47мм-пушка зимой сразу вышла из строя, не выдержав мороза. Мотоциклы французские в отличие от низких немецких были высоченными — мотоциклист представлял собой отличную мишень.

В конце войны, в Курляндии, воевал в составе 731-го дивизионного противотанкового батальона на «Егерях» (Hetzer — «Хетцер»), самоходках на шасси чешского танка — заводы «Шкода», вооруженных 75 мм пушкой и пулеметом МГ 34. Благодаря низкой посадке, «Егеря» были меньше уязвимы — снаряды, обычно, пролетали над нами, не задевая — и прекрасно маскировались на местности, используя небольшие возвышенности — ландшафт в Курляндии холмистый. Были и недостатки: слишком тесно внутри, слабая боковая броня, для перезарядки пулемета требовалось выбраться из танка.

В каждом взводе было по четыре машины, в бою они находились приблизительно в ста метрах друг от друга, иногда это расстояние было большим — зависело от конкретных условий местности.

Стоит упомянуть и мотоцикл БМВ, служивший мне незаменимым средством передвижения в течение всей войны. Приходилось много заниматься разведкой местности: зачастую дороги, указанные на картах, дорогами в нашем представлении вовсе не являлись.

— Какое оружие противника являлось наиболее опасным?

— О тяжелой артиллерии сказать ничего не могу. Когда слышали, летит т.наз. «хандкоффер» (Handkoffer — ручная кладь, чемоданчик) — снаряд большого калибра, от 150 до 200 мм, он издавал звук «бу-бу-бу» — не особо волновались: знали, он упадет далеко позади, с нами ничего случиться не может. Другое дело русские противотанковые пушки, в первую очередь, 76,2 мм пушка «ратшбум» и — особенно в пехоте — минометы. Мина взлетает почти вертикально и падает также отвесно, когда, наконец, слышишь шум — бежать, укрываться уже поздно. Из стрелкового оружия могу назвать ППШ. Что до русской авиации, то она получила возможность досаждать нам в конце войны, когда немецкие самолеты практически исчезли с неба.

Наибольший страх вызывал штурмовик «Ил-2». Надо сказать, русские бомбили все подряд, их не останавливали знаки Красного креста: Россия, как известно, не присоединилась к Женевской конвенции. Из танков хорош был Т-34, один из лучших танков времен войны, замечательно приспособленный к местным условиям. Благодаря широким гусеницам он проходил там, где немецкие танки застревали. «Иосиф Сталин» — тот был слишком тяжел, неповоротлив. Еще в самом начале войны видел их много брошенных, иногда с перебитыми гусеницами. (Явно путает с КВ — Ред.).

— Каким трофейным оружием пользовались?

— У меня была русская винтовка с оптическим прицелом, очень неплохая. А так, автоматы нам не требовались: мы же сидели в танке.

— Сколько уничтожили танков?

— Я не считал. В один день могли подбить три, потом долгое время ничего, затем один и т.д. — регулярности никакой не было. Подсчетами занимались штабные, те, что вели журнал боевых действий. Отчеты составлялись по данным командиров взводов.

— Эти данные кто-то проверял?

— Только в случае совершенно явных приписок. Скажем, горит на нейтралке единственный танк и всем известно, больше их не было, а зачисляет его на свой счет сразу несколько командиров. Вот тогда пытались разобраться. Обычно же никто себя проверками не утруждал. Принимали на веру.

— Как относились к противнику?

— К простым солдатам ненависти не чувствовали: они в нас стреляли, но и мы в них — на то и война. Против комиссаров, однако, были сильно озлоблены. Бывало, в плен не брали, сразу кончали. Но они же гнали собственных людей на верную смерть под дулом револьвера! — Самому, правда, видеть такое не довелось, но это всем известно.

— Самое тяжелое воспоминание о войне?

— Тягостные воспоминания связаны с гибелью товарищей. Разорванные на куски тела близких друзей. Конечно, на войне ко всему привыкаешь, чувства притупляются. И все же. Раз я отправил двух солдат занять пост на окраине деревни, зима, снег, на равнине подходы хорошо просматривались. Деревня, помню, называлась Елизаветовка. Всего пять — семь домов, их надо было удержать во что бы то ни стало по приказу фюрера — и за них шла упорная борьба, они постоянно переходили из рук в руки. Спустя какое-то время иду проверить постовых. Оба мертвы. Обоих снарядом разрезало пополам примерно на уровне пупка. Картина не для слабонервных. Хорошо еще, дело было зимой, в сильный мороз: летом пролилось бы больше крови, все выглядело бы еще ужасней.

Помнится наше вступление в Лемберг (Львов) в 1941 году. По обеим сторонам просторной аллеи, ведущей в город, стояли — куда ни посмотришь — гробы. Могу показать старую заметку о тогдашних событиях. Как очевидец, своими глазами видевший подвал лембергской тюрьмы — я его не только сам видел, но и фотографировал; фотографии были, к сожалению, в 1953 году уничтожены — подтверждаю, что все, до последнего слова, в этом рассказе правда.

В тему: В Сети обнародованы списки массово убитых НКВДистами в 1941 году политзаключенных

Это не очень приятное зрелище — помещение, размером приблизительно в эту комнату, заполненное сваленными в кучу полуобгоревшими трупами. Позднее красные пытались все приписать нам, как и Катынь, хотя в то время, когда совершались эти преступления, нас там еще не было.

(Цитата. Старая газетная вырезка, показанная мне, не имела указания источника — примечание переводчика — Ред.)

«В Лембергском подвале убийства

Жертвы кровожадности большевиков

Отчет «Немецкого информационного бюро» дополняет описание пыточного подвала лембергской тюрьмы рядом подробностей. Этот отчет служит убедительным свидетельством того, с какой жестокостью и террором большевистский режим, прячась за якобы социальным и прогрессивным фасадом, осуществлял политику угнетения, уничтожая все, что, казалось, стоит ему на пути:

«Уже в первую неделю войны произошли единичные случаи пыток и убийств украинцев, как мужчин, так и женщин, комиссарами ГПУ. В конце прошлой недели и в ночь на воскресенье из лембергских тюрем были выпущены уголовные преступники, в то время, как украинцев хватали на улицах или даже арестовывали в собственных домах и бросали в тюрьмы без предъявления каких-либо обвинений. Здесь и в других местах, к примеру, в управлении ГПУ, произошли избиения и пытки, чью жестокость нормальному европейцу невозможно и вообразить, поэтому мы опускаем подробности.

Счет погибших в тюрьмах украинцев идет на тысячи. Точное число назвать невозможно, поскольку трупы жертв были брошены в подвал, облиты бензином и подожжены.

Случившееся в Лемберге не является исключением. Из других городов, откуда большевики бежали от немецкого вермахта, также поступают сообщения о чудовищных эксцессах. Так, в Самборе жертвами бесчеловечной жестокости стали до пятисот представителей украинской национальности. Краковский корреспондент «Немецкого информационного бюро» имел возможность лично осмотреть места этого ужаса спустя 60 часов после освобождения города немецкими войсками.

От здания тюрьмы, расположенной на дороге из Пшемысля, еще в среду и четверг распространялся густой, едкий дым. Здесь догорали несчастные украинские жертвы большевистского садизма. Из подвалов здания проступала наружу чудовищная вонь разлагавшихся тел, сваленных там в кучу. Из-за опасности эпидемий вход туда был воспрещен, в конце-концов пришлось перекрыть и ту часть улицы, что проходит вдоль тюремного здания. Тем не менее, украинцы и украинки, обеспокоенные судьбой пропавших родственников, все время пытаются проникнуть внутрь, чтобы по возможности убедиться в трагическом исходе.

Незабываемыми останутся сцены во дворе тюрьмы ГПУ, окруженной тысячами скорбящих украинцев и украинок. Здесь большевики уже в первую неделю войны без конца, после невероятных пыток, расстреливали украинцев или зарывали их перед приходом вермахта в братских могилах. Около сотни трупов были выкопаны, с тем, чтобы можно было их идентифицировать. Жертвы лежали рядами во дворе тюрьмы.

Их окоченевшие, сведенные судорогами, руки, кисти, ноги и ступни позволяли догадаться о жестоких пытках, которым их подвергли перед смертью. ГПУ не останавливалось даже перед убийством беременных женщин, им вспарывали животы и разбивали эмбрионы об стены. В полном отчаянии бродили родственники жертв по тюремному двору пытаясь опознать в изувеченных трупах своих близких, меньше по лицу, больше по одежде и другим признакам. Неизвестно, кому следовало сострадать больше — тем, кто был умерщвлен жестоким образом, или их родным, со слабой надеждой переходившим от трупа к трупу, чтобы затем, найдя своего близкого и убедившись в трагическом исходе, лишиться чувств.

Прежде чем войти в пыточную камеру во дворе управления ГПУ, пришлось смыть толстый слой крови, покрывавший пол. До сих пор пятна крови на стенах, видные до самого потолка, свидетельствуют о жестоких пытках, осуществлявшихся здесь до прихода немецких войск.«

То, что наши солдаты увидели собственными глазами в Лемберге и других городах — в пятницу мы опубликовали аналогичное свидетельство из латвийского города Либау (Лиепая) — является не единичным случаем, а методом.

Это практика жестокого истребления большевиками политических противников, опробованная сперва на гражданах и крестьянстве собственной страны и перенесенная впоследствии на другие национальности. Миллионы людей, чье единственное «преступление» состояло в том, что они не являлись большевиками, должны были распрощаться с жизнью. Они были принесены в жертву режимом, могущим — поскольку он не имеет никакой моральной основы — удержаться у власти лишь благодаря террору.»

В тему: Расстрелы заключенных в июне-июле 1941 года. Как это было (ФОТО)

— Кстати, о фотографиях. Фотографировать не запрещалось?

— В каждой части были свои порядки. У нас, если что и запрещалось фотографировать, так только образцы нового вооружения. Хотя ни для кого не было секретом — стоит оружию попасть на Восточный фронт, как, самое позднее, через три дня оно будет известно противнику. У меня было много фотографий — их отобрали в плену. Осталась лишь малая часть, дома, в Германии.

— Расскажите, пожалуйста, о своих ранениях.

— Да какие это были «ранения» — царапины! Кое-кто, узнав, что у меня серебряный нагрудный знак за ранения, может подумать: «Здорово досталось мужику!» На самом же деле мне несказанно повезло: прошел всю войну — и ни разу не задело по-настоящему. Мне и в лазарете не довелось побывать.

Советские военнопленные...

Как же, помню, особенно, в сорок первом-сорок втором, нескончаемые колонны, шедшие нам навстречу... Иногда и гражданские среди солдат. Что с ними дальше происходило, мы не знали, да меня это тогда и не интересовало. Мне было не до них: мое внимание неизменно поглощала очередная боевая задача. Все время на колесах. Одно время существовала даже т.наз. «боевая группа Кюна». Покоя не давали не то, что во время боев, но и на отдыхе, переформировании. То и дело тревога, партизаны там-то и там-то — на машины, вперед!

В тему: Немецкие военнопленные в СССР: малоизвестная страница истории Второй мировой

— Расскажите, пожалуйста, о своем участии в борьбе с партизанами.

— Рассказывать особенно нечего. Как правило, мы приезжали слишком поздно — партизан уже и след простыл. Партизан чужому обнаружить не так просто: это гражданские или солдаты, переодетые в гражданское — поди, отличи их от мирного обывателя! Бывало, конечно, хватали всех подряд, расстреливали для острастки. На войне всякое случалось. Сам я в таких экзекуциях не участвовал.

В тему: Партизанщина без прикрас: «Вся история партизанского движения СССР — это один большой миф»

— А случались все-таки бои с партизанами?

— Да. Я ни разу не попадал, моим солдатам приходилось. Но чаще такие бои вела пехота.

— Перебежчики с той и с другой стороны...

— С русской не помню. С нашей... Под самый конец войны, в Курляндии, нас усиленно обрабатывали свои же офицеры, деятели Комитета Свободная Германия — он уже существовал тогда. Через репродукторы призывали нас сдаваться в плен, дезертирам обещались разные блага... Кое на кого такая пропаганда действовала, мораль в то время уже пошатнулась... Перебежчики с нашей стороны имелись. Слава богу, из моих солдат никто не сбежал.

Засыпали нас листовками. Рядовым, из-за напечатанного кириллицей пропуска в плен — содержался в каждой листовке, подбирать их запрещалось. Я, как офицер, занимался сбором, читал при этом, конечно. В качестве бывшего военнопленного могу засвидетельствовать, ни одно из раздававшихся обещаний впоследствии выполнено не было.

(Окончание следует).

Интервью и перевод: В.Кузнецов; Я Помню


В тему:

 

 


Читайте «Аргумент» в Facebook и Twitter

Если вы заметили ошибку, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter.

Система Orphus

Важно

Как эффективно контролировать местную власть

Алгоритм из 6 шагов поможет каждому контролировать любых чиновников.

Как эффективно контролировать местную власть

© 2011 «АРГУМЕНТ»
Републикация материалов: для интернет-изданий обязательной является прямая гиперссылка, для печатных изданий - по запросу через электронную почту. Ссылки или гиперссылки, должны быть расположены при использовании текста - в начале используемой информации, при использовании графической информации - непосредственно под объектом заимствования. При републикации в электронных изданиях в каждом случае использования вставлять гиперссылку на главную страницу сайта www.argumentua.com и на страницу размещения соответствующего материала. При любом использовании материалов не допускается изменение оригинального текста. Сокращение или перекомпоновка частей материала допускается, но только в той мере, в какой это не приводит к искажению его смысла.
Редакция не несет ответственности за достоверность рекламных объявлений, размещенных на сайте а также за содержание веб-сайтов, на которые даны гиперссылки. 
Контакт:  uargumentum@gmail.com