По следам «Львовского погрома» Джона-Пола Химки

|
Версия для печатиВерсия для печати
Фото:   По следам «Львовского погрома»

Эта публикация полемизирует со статьей американского историка о трагических событиях лета 1941 года во Львове, когда "городская толпа" издевалась над евреями и, впоследствии, убивала их.Причастна ли к погромам украинская милиция и ОУН (бандеровцев)? Можно ли доверять другим выводам профессора Химки?

В 2011 году в междисциплинарном академическом журнале "Canadian Slavonic Papers" была опубликована статья Джона-Пола Химки "The Lviv Pogrom of 1941: The Germans, Ukrainian Nationalists, and the Carnival Crowd" (далее также - "Львовский погром"), посвященная событиям еврейского погрома 1 июля 1941 года во Львове [1].

Указанная статья представляет собой частично доработанный и переработанный доклад господина Химки для ASN Convention, которая называлась "The Lviv Pogrom of 1941" и была прочитана в апреле 2011 года [2] (далее также - "доклад").

В конце декабря 2012 года украинский перевод этой статьи был размещен на интернет-ресурсе "Историческая правда" [3]: "Львівський погром 1941-го: Німці, українські націоналісти і карнавальна юрба".

Перевод на русский язык: Холокост. Львовский погром 1941 года: Немцы, украинские националисты и карнавальная толпаЛьвовский погром 1941 года: Немцы, украинские националисты и карнавальная толпа. Часть 2

За время, прошедшее с момента первого появления этой работы в сети Интернет появилось несколько критических отзывов, касающиеся этой и других статей г Химки [4, 5, 6]. Однако, эти ответы, в основном, посвящены не столько анализу сути и аргументации научных разработок автора, сколько обсуждению его политических взглядов, источников финансирования деятельности и методов работы.

Поэтому такое положение вещей позволило господину Химци в прошлом году в своей очередной работе отметить, что его оппоненты в спорах "стараются поскорее защитить определенную позицию, чем выяснить, что происходило в действительности, как это должны делать историки", а также упрекнуть последних, что его "аргументы отвергаются сразу же, без серьезного и честного отрицания их самих или источников, на которые они опираются" [7, с. 427].

Учитывая это, указанная работа является попыткой анализа именно аргументов и основных тезисов Джона-Пола Химки, выдвинутых им во "Львовском погроме", а также использованных им источников.

Прежде всего, следует отметить, что задолго до Химки исследованием еврейских погромов в Восточной Европе во время Второй мировой войны, в частности на оккупированной территории Украины, занимались другие исследователи [12, 13; 46; 47; 48; 49; 50; 51; 79; 107 ; 141].

Поэтому автор "Львовского погрома", который, по его же собственным словам начал интенсивно заниматься проблемой Холокоста в период с августа 2008 г. по май 2010 г. [7, с. 425], в указанном вопросе не является первопроходцем.

В тему: Клод Ланцман и Холокост

Очевидно, это заставило его искать собственные "изюминки", которые отличили бы его исследования от других, значительно более основательнее и объемных, и привлекли к нему внимание широкого круга читателей.

Учитывая это, в своем "Львовском погроме" Химка, прежде всего, сделал ставку на сравнительно небольшой объем исследования, оформив его не столько в научной, сколько в публицистической и достаточно простой форме.

Вся статья, в целом, занимает тридцать четыре страницы (из которых собственно авторский текст - меньше тридцати), структурно разделенных на вступление, выводы и четыре отдельных раздела: "Течение погрома", "Украинские националистические участники", "Карнавальная толпа", "Немцы" .

Такое решение автора было вызвано тем, что "для усваивания информации в научных формах необходимы усилия и время. Современный читатель предпочитает короткие и простые тексты, и газетная колонка представляется идеальной - и по размеру, и по интеллектуальному уровню" [7, с. 433].

Стоит отметить, что выбранная Химкой форма для целей, которые он перед собой ставил, во многом оправдала себя: только за неполный месяц украинский перевод его статьи, размещенный на "Исторической правде", собрал более 1000 читательских комментариев [3].

Одна из сцен антиеврейского насилия в Львове, лето 1941 г.

Одна из сцен антиеврейского насилия в Львове, лето 1941 г.

Однако подобные сравнительно небольшие по объемам тексты, запущенные в Интернет, имеют ряд недостатков, что признает и сам автор. В частности, такие тексты иногда являются "недостаточно точными" [7, с. 433].

Подобные, пользуясь словами самого Химки, "быстрые, мгновенные реакции" приводят к ошибкам, порой очень смешным: упоминания об "Акте 31 июня 1941года" [2, с. 5] (в окончательном варианте исправлено) или работы Кристофа Мика под названием "Incompatible Experiences: Poles, Ukrainians and Jews in Lviv Under Soviet and Jewish Occupation, 1939-1944" [1, с. 210], ссылки на неправильные источники [1, с. 225, ссылка № 81] и т.п..

Второй, гораздо более серьезной проблемой является то, что "короткий текст часто оказывается слишком упрощенным" [7, с. 434], чем во многих существенных местах "грешит" и "Львовский погром".

Впрочем, главным тезисом, на попытке доказывания которой исследователь сделал главный акцент в своей статье, вроде "обеспечение механизма погрома" со стороны бандеровского крыла ОУН [1, с. 243], а также руководство погромом созданной ОУН(б) украинской милицией (далее будем использовать аббревиатуру УНМ) [1, с. 209, 226].

В тему: Как Украина встречала освободителей в 1939-м и в 1941-м годах. Фото

В ранее упоминавшемся докладе автора этот тезис прозвучал еще более однозначно: "в этом докладе я хотел бы объяснить ход Львовского погрома, а также доказать, что это была именно оуновская милиция, которая возглавила его" [2, с. 1].

Поэтому, "обоснованию" этого тезиса посвящено более половины всей статьи: весь второй раздел - "Украинские националистические участники" [1, с. 221-234], а также значительная часть первого - "Течение погрома" [1, с. 210, 213, 215, 218, 220-221], половина третьего - "Карнавальная толпа" [1, с. 235-236], и четвертого - "Немцы" [1, с. 240-242] - разделов, вследствие чего у рядового читателя создается впечатление, будто роль других участников погрома 1 июля была сравнительно незначительной.

Впрочем, проблемы с обоснованием этого тезиса начинаются у автора уже изначально. Как пишет сам Химка, для целей исследования используется определение понятия "погром", взятое у Рауля Гильберга, согласно которому погромы являются "короткими насильственными вспышками сообщества против ее еврейского населения" [1, с. 211-212].

Учитывая это, поскольку соответствующие "короткие насильственные вспышки" по определению Гильберга являются направленными "сообществом против ее еврейского населения", то такое еврейское население должно быть составной частью этого сообщества, в частности, проживать с ним на одной территории и составлять с ним единое целое .

Однако в таком случае непонятно, какое отношение к описываемому Химкой погрому имеют эксгумационные мероприятия, которые, по собственному утверждению автора "продолжались три дня" [1, с. 215], принудительные работы, которые продолжались минимум два дня подряд [1, с. 211-212]?

Удивляет также, почему исследователь выделяет среди них собственно "полноценный погром 1 июля", и при этом никоим образом не объясняет, в чем именно заключалась его "полноценность" и от других вспышек насилия [1, с. 211, 215]?

Непонятно и отнесение к участникам погрома немцев [1, с. 209], поскольку еврейское население, против которого направлены их насильственные действия, отнюдь не является частью их сообщества в контексте определения Гильберга.

Учитывая, что некоторая часть членов бандеровского крыла ОУН формально также на момент погрома прибыла из других мест, то фактически единственным участником погрома, который полностью подпадает под примененное определение, является "карнавальная толпа" (население Львова).

Учитывая это, именно исследованию ее роли в разгроме Химка должен был посвятить основную часть работы, однако, вместо этого, этому вопросу он отвел в статье совсем немного места.

Создается впечатление, что применив определение погрома Гильберга, исследователь почему-то решил своей статьей его оспорить, не предложив, впрочем, никакого нового.

Все это только лишний раз подтверждает недостатки выбранной автором формы исследования такого сложного, противоречивого и многогранного явления как еврейский погром, а также свидетельствует о том, что спеша "быстро, мгновенно" донести до читателей свою реакцию для "нарушения плавного течения пространных нарративов и мифов" [7, с. 434], автор до конца не продумал концепцию работы.

Собственно, само исследование Химка начинает с приведения статистической информации относительно национального состава населения Львова в разрезе трех крупнейших общин - поляков (более 50%), евреев (почти 32%) и украинцев (почти 16%) [1, с. 210].

Языково-религиозный Львов в 1931 году. Графика Игоря Дудника

Языково-религиозный Львов в 1931 году. Графика Игоря Дудника

Хотя использование данных 1939 года является более оправданным, чем используемых в докладе сведений 1931 года, которые характеризовали население не столько по национальному, сколько по религиозному и языковому составам [2, с. 5], однако они также не отражают полного состояния вещей на лето 1941 года.

В частности, если вследствие немецкой оккупации западной части Польши и почти 2-х лет господства "первых советов" на ЗУЗ [Западно-украинских землях - “А”] соотношение пропорции поляки / украинцы осталось почти на том же довоенном уровне с некоторым уменьшением общей численности поляков и увеличением украинцев, то численность евреев и их удельный вес в национальном составе населения Львова значительно выросли как за счет беглецов из Генеральной Губернии, так и за счет приезда в город специалистов-евреев из других регионов СССР [17, с. 39-40, 19, с. 447; 20, с. 127].

Таким образом, фактически еврейская община Львова в июне 1941 года лишь незначительно уступала по численности польской, и каждая из них более чем вдвое превышала украинское общество. Кроме того, евреи с территории Генеральной Губернии бежали прежде всего от нацистского террора, а евреи из других частей СССР прибывали в город преимущественно как работники советских учреждений.

Поэтому, обе эти группы пришельцев, оказавшись во Львове, должны были внешне демонстрировать лояльность и поддержку политике советской власти.

Однако такое поведение в глазах других национальных общин города в известной мере влияло и определяло отношение последних и к местным евреям, давая основания считать их сторонниками и помощниками советской власти, хотя это соответствовало действительности лишь частично.

Указанное обстоятельство также было одной из причин взрыва погрома 1 июля и его течения, однако Химка почему-то полностью обошел его своим вниманием. Это кажется очень странным как для исследователя, для которого "правда представляет собой ценность сама по себе" [7, с. 427], так как  соответствующие данные несложно найти в открытых источниках.

Приведя данные о национальном составе населения, автор сразу же поражает читателей заявлением о том, что "погром во Львове проходил на фоне провозглашения Украинского государства в городе первого дня немецкой оккупации" [1, с. 210].

Мотивом такого заявления является желание сразу увязать в глазах читателей погром с ОУН(б), которая была ответственна за проведение Национального собрания и принятия Акта восстановления Украинского государства, еще больше "усилив" тем самым свое предыдущее замечание о том, что "ОУН сотрудничала в этих антиеврейских акциях с целью подслужиться к немцам, рассчитывая на признание Украинского государства" [1, с. 209].

"Городская толпа" и еврейка

"Городская толпа" и еврейка

Выявление же тысяч тел заключенных, расстрелянных энкаведистами в тюрьмах Львова, по мнению исследователя было лишь "другим важным концептуальным обстоятельством" [1, с. 210], благодаря чему создается впечатление, будто взрыв погрома был связан в большей степени именно с провозглашением Украинского государства.

В тему: Расстрелы заключенных в июне-июле 1941 года. Как это было (ФОТО)

На самом же деле, провозглашение Украинского государства произошло вечером 30 июня [15, с. 31; 23, с. 87, 191-198, 24, с. 123, 167; 25, с. 136; 27, с. 114; 28, с. 90; 39, с. 126], и большинство населения узнало о нем лишь на следующий день [29, с. 104].

Однако еще утром 30 июня были обнаружены тысячи тел заключенных, расстрелянных энкаведистами [23, с. 190; 24, с. 98-99, 28, с. 86-87, 29, с. 98-99], а уже вечером того же дня немецкие военные сообщили о том, что "население Львова вымещало свою злость на убийц из НКВД на евреях, которые жили в городе, которые всегда сотрудничали с большевиками" [1, с. 211].

В тему: Расстрелы заключенных в июне-июле 1941 года. Как это было (ФОТО)

Таким образом погром в контексте определения Гильберга фактически проходил независимо от провозглашения Украинского государства, которое не имело для погрома никакого решающего значения. А потому вынесение его на передний план с приданием фактору энкаведистских расстрелов в тюрьмах сравнительно незначительного внимания, как это делает Химка, является безосновательным.

Стоит заметить, что первый раздел статьи "Течение погрома" немало места отводит не столько событиям собственно "погрома 1 июля", сколько описаниям событий, которые ему предшествовали (принудительные работы 30 июня), а также событий, которые произошли уже после и "отдельно от него" (систематические казни, совершаемые в течение следующих нескольких дней) [1, с. 211, 219-221].

Впрочем, описание работ и мероприятий, которые предшествовали "полноценному погрому", и в которых, как утверждает Химка, евреев заставляли участвовать, содержит немало передергиваний, недомолвок и смешивания вместе событий, которые на самом деле происходили в совершенно разные дни.

Так, исследователь отмечает, что "уцелевшие евреи говорят о том, как были вынуждены чистить дома" [1, с. 211]. Однако Мария Гольцман, на чьи слова ссылается автор, говорит, что "на третий день после вступления немецких оккупантов в г. Львов группа украинских полицейских во главе с немецкими офицерами привели к дому № 8 по улице Анисимова около 20 граждан Львова, среди которых были и женщины. Среди мужчин были профессора, юристы и врачи. Немецкие оккупанты заставили лиц, которые были приведены, собирать во дворе дома губами мусор (без помощи рук), осыпая их градом ударов палками" [30, с. 68-69].

Таким образом, указанный эпизод имел место не 30 июня, а 2 или даже 3 июля, и рассказчица не вспоминает о том, что она принимала какое-либо участие в этом принудительном труде. Ничто не указывает также, что упомянутые ею люди, которых заставляли собирать мусор, были евреями, так как во Львове профессорами, юристами и врачами были также представители других национальностей.

Учитывая, что именно в период 2-4 июля 1941 года происходили аресты польских ученых, членов их семей и людей, которые в то время находились в их квартирах [33, с. 31-35, 115, 117], и потому лица, о которых идет речь в рассказе Марии Гольцман, могли быть евреями, а поляками.

Неизвестно даже, Мария Гольцман сама была очевидицей указанных событий, или она просто передавала чужие слова. Поскольку ее муж, Бронислав Гольцман, чьи показания были опубликованы в газете "Красная звезда", а позже процитированы на Нюрнбергском международном военном трибунале, содержат упоминание о том, что очевидцем описываемых событий был только он сам и дворник дома № 8 Леопольд Гира [31, с. 2], а о присутствии на месте событий Марии Гольцман вообще не упоминается.

Кроме того, его рассказ в отдельных деталях отличается от рассказа Марии, в частности, указывается, что людей во двор привела не "группа украинских полицейских во главе с немецкими офицерами", а эсэсовцы [32, с. 491].

Все вышеперечисленные противоречивые детали обоих рассказов Химка обошел своим вниманием, ухватившись всего за одну из возможных версий развития событий и усилив ее собственным мелким передергиванием, что это, мол, рассказ уцелевших евреев, которых заставляли чистить дома, а все остальные версии просто проигнорировал.

Львовяне наблюдают, как евреи убирают площадь Рынок перед входом в Ратушу

Львовяне наблюдают, как евреи убирают площадь Рынок перед входом в Ратушу

Очень специфически выглядит в изложении Химки рассказ о силовом принуждении около 10 евреев к помощи в "украинской националистической печатной деятельности" [1, с. 211].

Однако в воспоминаниях Дмитрия Гонты, откуда взят соответствующий эпизод, ничего не говорится о том, что к оказанию такой помощи евреи были привлечены под принуждением. Рассказчик вспоминает только, как он отправил "пару людей" из числа тех, кто находился в типографии (по логике текста - тех самых печатников), для организации помощи работникам печатных машин, и через некоторое время те привели около 10 евреев [34, с. 15-16].

Нигде не указывается также, что Гонта или кто-либо из его сотрудников принадлежали к ОУН(б) и другим националистическим организациям, не указывается, какого именно характера афиши, листовки или воззвания печатались ими после появления в помещении типографии упомянутых евреев.

Тот факт, что евреи оказались в помещении типографии после того, как на улицу для организации помощи были посланы люди, отнюдь не свидетельствует о том, что они делали это под принуждением, в частности, силовым.

Так, отдельные очевидцы событий вспоминают, что после смены власти в Киеве готовы были работать, если бы их позвали к выполнению тех или иных работ, и относились к этому совершенно спокойно [35, с. 4-5, 36, с. 36]. Учитывая это, вывод Химки о силовом принуждении евреев к помощи в националистической печатной деятельности является необоснованным и недоказанным.

Переходя к описанию событий, собственно, "полноценного погрома" 1 июля, автор уже практически в начале своего рассказа приводит очень показательный фрагмент с прецедентами "характерных особенностей погрома" в оккупированной нацистами Польше: Кракове (декабрь 1939 г.) и Варшаве (пасхальные праздники 1940 г.) ​​[1, с. 212-213].

Факт того, что "женщины были силой раздеты в Кракове в декабре 1939 года", странным образом "увязывается" Химкой с пребыванием там многих членов ОУН [1, с. 213].

Однако последнее не имеет прямого отношения к событиям львовского погрома 1 июля, поэтому остается непонятным, на что этим хотел намекнуть автор, который сам же свидетельствует об отсутствии оснований подозревать таких членов ОУН в участии в краковских инцидентах [1, с. 213].

Не менее противоречив рассказ Химки об издевательствах над женщинами во время погрома 1 июля. Ее автор иллюстрирует, в частности, случаем со школьной подругой Розы Московиц, которую по улицам гнала толпа, отрезав волосы [1, с. 213].

Однако рассказчица нигде не говорит, что девушка, о которой идет речь, была еврейкой, зато упоминается, что она "стала активной коммунисткой" [1, с. 213].

Эта важная деталь биографии девушки объясняет жестокость толпы по отношению к ней с иных позиций, чем ее национальная принадлежность. Ведь, как "активная коммунистка" после открытия львовских тюрем в глазах части жителей она выглядела "предательницей", взяв на себя часть вины коммунистического режима за казни многих невинных людей.

Подобным образом, например, в послевоенной Франции толпа "мстила" женщинам за "сотрудничество с врагом", хотя вся вина их заключалась в том, что они были любовницами немецких оккупантов, или родили от них детей вне брака [42, с. 27].

Раздетые и обритые французские женщины, которых обвинили в коллаборационизме

Раздетые и обритые французские женщины, которых обвинили в коллаборационизме

Учитывая это, непонятно, какое отношение эпизод со школьной подругой Розы Московиц, о которой нет никаких данных, что она была еврейкой и пострадала именно из-за своей национальности, имеет к погрому как "короткой насильственной вспышки сообщества против еврейского населения"?

Представляется, что и здесь со стороны исследователя снова присутствует подгонка имеющихся в его распоряжении фактов под заранее выстроенную собственную концепцию, чтобы накопить побольше примеров страданий евреев во время погрома, и получить возможность завершить соответствующий фрагмент текста громким заявлением о том, что "жертв выбирали случайно, только за то, что они были евреями" [1, с. 214].

Описаниям различных "антикоммунистических представлений и ритуалов", которые "сопровождали погром 1 июля", посвящен следующий фрагмент статьи Химки. Ниже в тексте исследователь однозначно расставляет акценты, говоря, что "жертвы еврейского погрома были привлечены к антикоммунистическим ритуалам" [1, с. 214].

Этот тезис автор в свойственной ему манере пытается доказать с помощью рассказа Ларисы Крушельницкой о громадном плакате с портретом Сталина у Главпочтамта, который был сорван под аплодисменты толпы, а затем попран ногами. Ее воспоминаниям автор противопоставляет слова Янины Гешелес (на тот момент десятилетней еврейской девочки), которая "также была возле почты тот же день, и вспоминает события совсем по-другому: "перед почтой стояли люди с лопатами, и украинцы били их и кричали "Jude! Jude!" [1, с. 214].

Однако обращение к тексту обоих первоисточников позволяет выявить очередной случай манипуляции со стороны автора. Так, Лариса Крушельницкая действительно вспоминает соответствующий эпизод со срыванием портрета Сталина у почты на углу улицы Николая Коперника, однако по ее рассказу это происходит не в день "полноценного общественного погрома 1 июля", а накануне, 30 июня, причем еще до прихода во Львов первых отрядов ОУН [43, с. 176-177].

Кроме того, сам Химка ниже указывает, что "немецкая кинохроника об освобождении Лемберга, очевидно, показывает эту же сцену, а большая толпа действительно излучает радость и аплодирует" [1, с. 214]. Эту немецкую кинохронику [44, фрагмент из 6:15 по 6:22] Химка вспоминает в одной из своих предыдущих статей как "недельные киноновости (Wochenschau), которые немцы демонстрировали в кинотеатрах", говоря, что "фильм снят 31 [sic! ] июня 1941 г." [8, с. 49].

В другом месте "Львовского погрома" Химка вновь вспоминает его как один из двух фильмов "об арестах евреев во Львове 30 июня" [1, с. 235, ссылка № 134]. Наконец, согласно описанию на сайте "Cinematography of the Holocaust" эпизоды, посвященные событиям во Львове ("Lemberg (Beitarg 2)"), сняты 30 июня 1941 года [57].

Таким образом, события, о которых рассказывала Лариса Крушельницкая, имели место не 1 июля, а 30 июня.

Янина Гешелес с родителями

Янина Гешелес с родителями

Однако из рассказа Янины Гешелес видно, что события возле почты, свидетелем которых она стала, происходили на следующий день после прихода в город немцев. Она четко указывает, что этот приход состоялся "в понедельник", который сама рассказчица провела дома, а уже "во вторник, в половине пятого утра" пришел отец, и она с ним пошла осматривать Львов после бомбардировки и, в частности, увидела эпизод, о котором идет речь [52, с. 26-28].

Согласно календарю на 1941 год "понедельник", о котором упоминает Гешелес, это 30 июня, а поход девушки с отцом в город и эпизод у почты (к которой они попали по улице Сикстусской (современная Петра Дорошенко) со стороны улицы Легионов (современный проспект Свободы ) состоялись, соответственно, во вторник 1 июля [53].

Таким образом, и Лариса Крушельницкая, и Янина Гешелес действительно видели события вблизи одного и того же места - дома № 1 на современной улице Словацкого [54, 55], однако не в один и "тот самый день", как утверждает Химка, а в разные. Поэтому нет ничего удивительного, что "десятилетняя еврейская девочка" соответствующие события "вспоминает совсем по-другому", чем Крушельницкая, поскольку обе они видели разные события.

Искусственное же сведение этих событий в один день и, таким образом, противопоставление рассказа Крушельницкой словам Гешелес является ничем иным, как манипуляцией со стороны исследователя, который тем самым намекает, что воспоминания украинских очевидцев (Лариса Крушельницкая открыто демонстрирует свою симпатию к украинскому освободительному движению), которые "не видят" избиение украинцами же "людей с лопатами" (надо полагать, евреев), является заангажированными, склонными к замалчиванию, а потому не заслуживающими внимания.

Намек автор усиливает последующим замечанием о том, что "каждая девочка зафиксировала в памяти ту картину, которая отражала ее собственную позицию и перспективу" [1, с. 214], а еще ниже высказывается однозначно: "ясно, что украинские воспоминания молчат о роли милиции в Львовском погроме" [1, с. 231].

После такого намека у рядового читателя невольно возникает в голове ассоциативная цепочка: если украинские свидетели умалчивают и недоговаривают о важных событиях и являются заангажированными, то свидетели с еврейского стороны, как формально пострадавшей стороны, наоборот говорят правду.

Поэтому все дальнейшие показания и доказательства, которые исходят с украинской стороны и не вписываются в создаваемую Химкой "концепцию погрома", начинают восприниматься как ложные и не заслуживающие внимания, а авторская интерпретация преждевсего  еврейских воспоминаний, наоборот, принимается читателем некритично и на веру.

Лариса Крушельницкая с любимым песиком. Фото - Радио "Свобода"

Лариса Крушельницкая с любимым песиком. Фото - Радио "Свобода"

Впрочем, вышеупомянутая манипуляция с датами является далеко не единственной проблемой этого фрагмента статьи. Если эпизод со сбросом портрета Сталина, который видела Лариса Крушельницкая, имел место 30 июня, то каким образом он мог, как утверждает Химка, "сопровождать", т.е. "происходить одновременно" [14, с. 1217] с погромом 1 июля?

Ответ на этот вопрос вряд ли знает сам исследователь.

Рассказ Гешелес, со своей стороны, тоже содержит в себе важную деталь, которую почему-то не заметил Химка. Говоря о людях с лопатами, избиваемых возле почты вроде как "украинцами", она вспоминает, что эти "украинцы" кричали им "Юде! Юде!" [52, с. 28].

Слово "jude" действительно означает еврея, но не на украинском или польском, а на немецком языке, и оно было хорошо знакомо Янине Гешелес [52, с. 31, 34, 39, 48].

Однако непонятно, почему она идентифицирует людей, которые кричали его возле почты, именно как "украинцев"? Ведь зачем "украинцам", которые якобы принудительно согнали к почте "евреев" с лопатами и начали их бить, кричать на них на немецком языке "Jude! Jude!", Вместо того, чтобы делать это на украинском или, хотя бы, на польском?

Погромная антисемитская пропаганда в Третьем Рейхе была поставлена ​​на конвейер

Погромная антисемитская пропаганда в Третьем Рейхе была поставлена ​​на конвейер

Поэтому, если истязатели действительно кричали на свои жертвы "Jude! Jude!" в значении "еврей", то кричали, скорее всего, немцы или фольксдойче, но никак не украинцы. Впрочем, упомянутый крик мог не иметь к евреям никакого отношения, ведь в украинском языке слово "иуда/иуда" является одним из синонимов слова "предатель".

Поэтому во время событий возле почты истязатели могли просто кричать именно это слово, однако это не означает, что люди с лопатами, которым оно адресовалось, были евреями, а не просто коммунистами или сторонниками советской власти, как подруга Розы Московиц, ни что сами истязатели были украинцами, а не, например, поляками.

Возможно также, что избиение у почты, которое лишь мельком видела Гешелес, только случайно совпало с погромом, а вызвано было другими причинами, например, личного характера. Однако любые варианты развития событий, которые не вписываются в тщательно создаваемую Химкой картину погрома, последним отметаются даже без обсуждения.

После этого эпизода автор приводит другие примеры принудительного привлечения евреев в антикоммунистическим ритуалам, хотя способ, которым он это делает, вызывает удивление уже с первых строк.

Например, он вспоминает поляка, который рассказывает о евреях, которых заставили ходить по четверо в ряд, петь российские маршевые песни и выкрикивать хвалу Сталину, и продолжает это словами "еврейская очевидица подтверждает: она видела толпу, окружавшую группу из двух или трех сотен молодых еврейских мужчин и женщин, которые с поднятыми руками были вынуждены петь "русскую коммунистическую песню "Моя Москва" [1, с. 214].

Манипулированием с термином "подтверждает" Химка создает у читателя впечатление, будто определенный поляк и еврейская очевидица видели одно и то же событие. Однако рассказы польского слесаря ​​из книги Мусяла [46, с. 177] и Алиция Рашель Гадар не содержат конкретики относительно места и времени событий, а также лиц, принимавших в них участие, а кроме того различаются в деталях.

Поэтому ничто не указывает, что оба очевидца видели одно и то же событие. Стоит отметить также, что летом 1941 г. евреи во Львове никак не могли петь русскую коммунистическую песню "Моя Москва", как это утверждает Алиция Рашель Гадар, поскольку первый вариант ее слов был написано в ноябре, опубликован в декабре 1941 г., а собственно "песней" она стала лишь весной 1942 г. [56].

Вызывает удивление и упоминание Химки о том, что "такие же подобные ритуалы имели место кое-где и в других местах тем летом" с указанием в качестве примера такого "кое-где" почему-то лишь в одной Коломые [1, с. 215]. Однако, последний пример наоборот опровергает тезис исследователя, так как в Коломые сначала после вступления венгров состоялся погром, который был приостановлен венгерскими войсками через 2 дня, а уже потом на разрешенной венграми демонстрации евреев заставляли сносить памятники Ленину и Сталину [46, с. 179].

Таким образом, в Коломые "подобные ритуалы" никак не могли "сопровождать погром", ведь происходили уже после его прекращения. Поэтому непонятно, какое отношение последний пример вообще имеет к событиям во Львове?

Если этим исследователь хотел доказать, что если в Коломые разрушение советской символики происходило с принудительным привлечением евреев, то то же должно было иметь место и во Львове, то такой вывод является безосновательным.

Фотография "на память". Черновцы, у бывшего монумента Ленину, 24 июля 1941 года

Фотография "на память". Черновцы, у бывшего монумента Ленину, 24 июля 1941 года

Например, в Киеве осенью 1941 г. после отступления советских войск памятники советским вождям уничтожали сами жители города без какого-либо силового привлечения к этому евреев [61, с. 36; 62]. Позже, после отступления немцев, люди так же без принудительного привлечения евреев уничтожали символы уже нацистской власти [60, с. 389; 63; 64; 65]. Таким образом, в разных местах такие события происходили по-разному, поэтому в контексте статьи Химки упоминавшийся им "коломыйский пример" не имеет никакого значения.

Как отмечает исследователь, для "погромных мероприятий" евреев якобы собирали украинские милиционеры, которые ходили от дома к дому в еврейских предместьях [1, с. 215]. Свое утверждение автор обосновывает сразу несколькими источниками: своей собственной статьей [8, с. 45] и другими воспоминаниями очевидцев.

Однако такой вывод Химки безоснователен. В частности, Рузя Вагнер в своем рассказе упоминает лишь о некоем "подростке с лицом бандита" (т.е. парня в возрасте 12-16 лет, переходного возраста [14, с. 773], который, согласно оуновских инструкций, не мог быть милиционером [34, с. 13-14; 38, с. 148; 66, с. 36-37]), что призвал ее к труду [8, с. 45-46], и только.

Ничего не говорят об "украинских милиционерах" и трое следующих очевидцев - польский слесарь, украинская женщина и польский очевидец по имени Владислав [46, с. 177-178].

Кроме того, непонятно, каким образом тот факт, что мужчин (которые лишь предположительно были евреями) куда-то вели по улице 2 июля [46, с. 177], или, что "на третий день после германского вторжения" банда украинских подростков (лиц 12-16 лет [14, с. 773]) вломилась в дом напротив тюрьмы, где жили евреи, после чего оттуда вывели группу евреев и погнали неизвестно куда ударами палок [46, с. 177-178], должен доказывать сбор евреев якобы украинскими милиционерами для "погромных мероприятий", если погром, по собственным словам Химки, прекратил вермахт вечером 1 июля [1, с. 219]?

Профессор Мауриц Аллерганд также упоминает лишь хулиганов, которые били не только евреев, которые находились на улице, но вытаскивали их из домов [46, с. 177]. Кроме того, в разговоре с бывшим судьей апелляционного суда Аллерганд по существу не отрицал, что погром сделал "польский хлам", а украинцев упрекал только за то, что они, по его мнению, имели власть и влияние, однако ничего не сделали, чтобы предотвратить погромы [29, с. 278].

Не упоминает о милиционерах и Янина Гешелес: в ее воспоминаниях говорится лишь о каких-то неустановленных украинцах, которые вбежали в дом и начали вытаскивать людей "под предлогом, что берут их на работу" [52, с. 29]. Однако рассказчица никак не называет этих украинцев, не подает никаких признаков, по которым их можно было бы идентифицировать.

Единственным из источников, в котором формально упоминается "милиция" как таковая, является воспоминания Лусии Горнстайн. Однако идентификация действующих лиц этой очевидицей достаточно путано, она называет их: "Украинцы, полиция или милиция или кем они там были" [1, с. 230].

Она не приводит никаких признаков, по которым этих лиц можно было бы точно идентифицировать, а ее собственные слова свидетельствуют о том, что об этом, очевидно, не знала и сама рассказчица. Поэтому лица, которых она видела, могли быть либо какими-то "украинцами", или представителями "полиции" (последняя во Львове в это время была исключительно немецкой, однако при ней также находились украинцы, которые выполняли функции переводчиков или совершали другие обязанности [40 , с. 341; 110, с. 128]), или "милиции", или вообще не иметь никакого отношения ко всем перечисленным группам.

Поэтому понять, кого именно видела Лусия Горнстайн, невозможно.

Стоит отметить, что воспоминания этой очевидицы достаточно противоречивы в части деталей и содержат в себе существенные неточности относительно описываемых событий. Например, говоря о событиях 30 июня, Горнстайн вспоминает, как даже до полного отступления советских войск из Львова украинцы взяли под контроль львовскую радиостанцию, откуда "передавали и передавали угрозы евреям: “И мы будем приветствовать немцев корзинами, наполненными еврейскими головами” [127, с. 233].

Рупор "нового порядка" во Львове

Рупор "нового порядка" во Львове

Однако Горнстайн здесь перепутала радиосообщения с листовкой [68, с. 154], а фактически с сообщением в оккупационной газете "Lemberger Zeitung" за 1942 год [68, с. 154 177], которая выходила с августа 1941 года под жесткой немецкой цензурой [17, с. 63; 21]. Учитывая это, она ретранслировала позицию не столько украинской, сколько оккупационной администрации, которая была заинтересована в поддержании противоречий между различными слоями населения и национальными группами, чтобы не дать им объединиться против немцев как общего врага.

Неточно здесь и упоминание о якобы занятии украинцами радиостанции еще до полного отступления советских войск 30 июня. Ведь основная масса советских войск покинула город вечером 29 июня, и лишь отдельные подразделения НКВД, которые прикрывали отступление, отошли около 2 часов ночи [17, с. 52; 27, с. 113; 38, с. 13; 69, с. 200-201, 70], а части немецкой армии и батальон "Нахтигаль", воины которого, собственно, и взяли под контроль радиостанцию, вошли во Львов около 4:30 утра 30 июня [27, с. 113, 152].

Учитывая это, захват радиостанции никак не мог произойти еще "до полного отступления русских".

Итак, вывод Химки о том, что сбор евреев для "погромных мероприятий" якобы проводили именно украинские милиционеры, является недоказанным.

Подобным образом исследователь "обосновывает" и свое утверждение о том, что для эксгумации и издевательств в тюрьме на Лонцкого евреев арестовывали на улицах тоже якобыукраинские милиционеры.

Толпа ведет евреев по улице Коперника в направлении тюрьмы на Лонцкого

Толпа ведет евреев по улице Коперника в направлении тюрьмы на Лонцкого

По его словам, такие аресты на улице Коперника, ведущей от центра города в направлении этой тюрьмы, хорошо задокументированы фотографически [1, с. 215]. В подтверждение своих слов автор ссылается на фильм, сделанный оператором 1 альпийской дивизии и 566-й выпуск "Die Deutsche Wochenshau" [1, с. 215, ссылка № 34, с. 235-236].

Однако, как уже отмечалось выше, соответствующие фрагменты этого выпуска о событиях во Львове были отсняты 30 июня (в том числе и сцена ареста [1, с. 235]), и поэтому неизвестно, каким образом он касался "погромных мероприятий", ведь по Химке погром имел место исключительно 1 июля?

Кроме того, если внимательно просмотреть эту кинохронику [44, фрагмент из 5:35 по 5:50], невозможно не заметить, что упоминаемый Химкой "арест на улице Коперника" показан там толкание какими-то людьми сквозь толпу нескольких мужчин с последующей передачей их немецким военным и введением в арку здания с двумя львами и надписью "Посуда" справа.

Все это сопровождается звуковым рядом: "позорные еврейские убийцы, которые тесно сотрудничали с ГПУ, передаются возмущенной толпой немецким войскам для наказания". Однако камера не демонстрирует никакого "украинского милиционера" ​​не фиксирует никаких признаков, по которым людей в кадре можно было бы идентифицировать именно как милиционеров.

Понятно, что речь идет о Львовской ратуше на площади Рынок [72]. Карта дает представление о том, на каком расстоянии друг от друга находятся ратуша и улица Коперника, которые разделяет между собой минимум два квартала домов и площадь Мицкевича с достаточно широким проспектом Свободы [73].

Кинохроника фиксирует только момент, собственно, передачи евреев немецким военным, однако из этого никак не следует, что эти евреи были "арестованы" именно на улице Коперника. А значит, вопрос о том, какое отношение эта конкретная кинохроника имеет к "аресту евреев" на улице Коперника "украинскими милиционерами" и еще "для эксгумационных мероприятий" конкретно в тюрьме на Лонцкого является, пожалуй, риторическим.

Что касается второго фильма, то, по словам Химки, он "показывает мужчин и нескольких женщин в процессе ареста, главным образом на улице Коперника" [1, с. 236; 8, с. 48-49]. Судя по такому достаточно общему описанию, в объектив кинокамеры не попало ни одно лицо, которое можно было бы идентифицировать как "украинского милиционера".

Иначе, об этом обстоятельстве исследователь непременно и прямо указал бы в своей работе, а не ограничивался бы общими фразами, мол "оба фильма об арестах евреев во Львове 30 июня создают сильное впечатление того, что там были определенные лидеры, которые действовали в согласии и точно знали, что они делают" [1, с. 235].

По уже ранее испытанному принципу "винегрета" построен исследователем следующий фрагмент работы, который касается избиения евреев во время эскортирования в тюрьму 1 июля.

Как и в предыдущем случае, автор сослался как на источники, которые рассказывают о событиях, которые действительно происходили 1 числа (воспоминания Янины Гешелес [52, с. 29] и Тамары Браницкий [74, фрагменты с 18:00 по 23:00]) , так и на источники, относительно событий, приведенных в которых, точную дату установить невозможно (единственная привязка - это то, что они происходили, начиная с 30 июня 1941 г.) [40, с.335; 46, с. 176], а также те, которые рассказывают о событиях, которые произошли уже после 1 июля (воспоминания Лешека Аллерганда, который в одном месте представляет, что это имело место "на третий день немецкого вторжения" [127, с. 232], а в другом, что "всего за несколько дней" после немецкой оккупации Львова [75]; оба варианта рассказа различаются в отдельных деталях).

Обоснование факта избиения евреев во время эскорта в тюрьмы подобным образом не является оправданным и вряд ли имеет что-то общее с объективным и глубоким исследованием сути проблемы.

Ряд вопросов вызывает интерпретация Химкой отдельных деталей фото, которое происходит из архива Дэвида Ли Престона, и которое Химка интерпретирует как такое, что показывает "жертв тюремной акции". Этой фотографией автор, в частности, пытается обосновать то, что "многие еврейские мужчины, собранные для работы в тюрьмах, были убиты после выполнения своей задачи", упрекая одновременно в ложной, по его мнению, интерпретации фото как такового, что изображает жертв НКВД [1 , с. 216-217].

Аргументация исследователя здесь сводится к следующему: тела на фотографии свалены в кучи бессистемно, зато тела энкаведистских жертв сложены в четкие ряды; одежда на фотографии достаточна яркая (светлая), особенно впечатляют белые рубашки, зато одежда на телах убитых энкаведистами - грязная и серая; один из трупов на фото одет в помочи, которые, как считает Химка, с него сняли, если бы он был узником НКВД; на фотографии изображены длинные багры и инструменты, которыми пользовались еврейские жертвы для эксгумации жертв НКВД [1, с. 217].

Однако такие выдвинутые исследователем тезисы являются недостаточными для того, чтобы идентифицировать изображенные на ней тела именно как "жертвы тюремной акции".

Очень много факторов указывает на то, что эта фотография была сделана еще до 1 июля 1941 г. В статье "Достоверность показания: реляция Рузе Вагнер о Львовском погроме летом 1941 г." такое утверждение выражает сам Химка, говоря, что эта, и другие фотографии, "касающиеся львовских событий 30 июня 1941 г.", на интернет-аукционе eBay в августе 2002 г. приобрел Дэвид Ли Престон [8, с. 50].

Кроме того, фотографии, изображающие то же самое место, хранятся в коллекциях Мемориального музея тоталитарных режимов "Территория террора" во Львове (рисунок 1) [76] и Сообщества памяти мучеников и героев Холокоста "Яд Вашем" (далее - "Яд Вашем ") под архивным номером 5138/98 [77].

На обороте фото из архива Мемориального музея тоталитарных режимов "Территория террора" во Львове содержится надпись о том, что оно было сделано в июне 1941 года [76]. Фотография из архива "Яд-Вашем" также датирована как сделанная в июне 1941 г., и указано, что автором ее является немецкий фотограф [77].

Визуальное сравнение всех трех фотографий (включая ту, что происходит из архива Престона), показывает, что все они изображают одно и то же место и сделаны в один период, определенный архивами Музея "Территория террора" и "Яд-Вашем" как "июнь 1941 г.".

То же место и ту же кучу тел демонстрирует немецкая кинохроника [84, фрагменты 2:02 по 2:20 и с 2:34 по 2:37].

Поскольку окончательно энкаведистский персонал тюрьмы "Бригидки" сбежал в ночь с 27 на 28 июня, последние уцелевшие узники вышли на свободу с помощью украинских националистов и местных жителей 28 июня [78, с. 236-237, 80, с. 269], бойцы советских военных подразделений и сотрудники НКВД покинули город в ночь с 29 на 30 июня, а первые немецкие отряды и батальон "Нахтигаль" вошли во Львов утром 30 числа, то последняя дата фактически и является единственным днем ​​июня, когда соответствующие фотографии могли быть сделаны.

Поэтому датировка этих и аналогичных фотографий в архивах Музея "Территория террора" и "Яд-Вашем" совпадает с той, которая указана Химкой по фотографии из архива Престона в предыдущей статье. Однако, нигде во "Львовском погроме" или других работах исследователь не упоминает о каких-либо казнях задействованных в "тюремной акции" евреев 30 июня 1941года [1, с. 211, 217-218, 221, 239].

Трупы во дворе львовской тюрьмы

Трупы во дворе львовской тюрьмы

Необоснованными являются и сами аргументы автора. Трупы узников были найдены или во внутренних помещениях тюрьмы, или вообще во дворе в ямах, или просто присыпанными землей, откуда их уже переносили во двор и складывали в четкие ряды для опознания на завершающей стадии эксгумации [24, с . 98; 78, с. 237; 80, с. 257, 269, 354, 368; 81, с. 202; 82, с. 16; 83; 84, фрагменты 0:20 по 0:23 и с 0:49 по 0:57].

Таким образом, фотография Престона изображает одно из таких захоронений во дворе "Бригидок" после того, как верхний слой земли и часть трупов успела растащить эксгумационная команда. Этим объясняется и беспорядок, и имеющиеся в кадре дубинки и багры (нужны для растаскивания трупов, а не для переноса их по двору), и отсутствие самых эксгуматоров.

Достаточно светлый цвет одежды, на что указывает Химка, можно видеть только на фотографии из архива Престона, и только на телах некоторых людей. На двух фотографиях практически вся одежда - темных или серых цветов, даже та, что на фото Престона выглядит ярко белой или светлой. Такая разница в цветах может быть объяснена качеством фотопленки и ее динамическим диапазоном, наружным освещением в момент съемки, условиями дальнейшего хранения фотопленки и напечатанного снимка.

Кроме того, довольно светлые рубашки и детали одежды на телах жертв НКВД, "разложенных в четкие ряды", фиксируют другие фото [85], а также немецкая кинохроника [44, фрагмент из 4:42 по 4:55]. Наличие помочи на одном из тел также может быть объяснено другими причинами.

Тела замученных НКВД в одной из львовских тюрем. Фото Музея Холокоста в Вашингтоне

Тела замученных НКВД в одной из львовских тюрем. Фото Музея Холокоста в Вашингтоне

С началом войны на улицах Львова массово вылавливали и бросали в тюремные камеры людей, благодаря чему последние были значительно переполнены [15, с. 26; 29, с. 82; 80, с. 268; 86, с. 326-327; 87]. Хаос, царивший в те дни в бумагах тюремной обслуги, отмечают и бывшие заключенные "Бригидок» [78, с. 230-231, 80, с. 268-269; 81, с. 198].

В ночь с 23 на 24 июня персонал тюрьмы оставлял ее на несколько часов, и части заключенных удалось открыть двери камер, а некоторым даже добраться до камер, где хранились вещи, большое количество разнообразной одежды [29, с. 84; 78, с. 223-226, 80, с. 267-269; 81, с. 196-197; 88, фрагмент из 0:42 по 2:12; 89].

В тему: Демьянов Лаз. Геноцид Галичины

Наличие на телах жертв НКВД особенностей одежды и различных знаков упоминается и в прессе [90, с. 334]. Немецкий документ фиксирует наличие в одной из тюрем портупей и фуражек немецких летчиков и выявление при раскопках массового захоронения летного шлема [24, с. 99].

Таким образом, фотография из архива Престона ни по времени ее создания, ни по содержанию ее изображения не касается "жертв тюремной акции". А потому Богдан Мусял совершенно верно идентифицировал изображенные на ней тела с жертвами расстрелов НКВД [45, с. 581], в то время как идентификация Химки представляется должным образом не обоснованной и ошибочной.

В тему: Трагедия Салина. НКВД сделал братской могилой львовскую шахту

Переходя непосредственно к описанию экзекуций при тюремных мероприятиях 1 июля, автор основывает свой рассказ на воспоминаниях очевидцев, которые являются довольно неоднозначными и противоречивыми, а некоторые имеют существенные внутренние несогласованности. Например, он ссылается на рассказ Германа Каца, посвященный описанию того, как "немцы и украинцы" сначала издевались над ним и другими евреями и били их, а затем начали расстреливать их по одному, и Кацу лишь чудом удалось избежать смерти [91, с. 1].

Однако рассказчик ничего не говорит о том, что в то время происходило во дворе "Бригидок", и лишь однажды мимоходом бросает фразу, что немцы и украинцы "говорили, что "уничтожение" - это "еврейская работа". Из контекста одного только рассказа понять, о каком "уничтожении" идет речь, невозможно, и только сопоставляя ее с другими источниками становится ясно, что подразумевались энкаведистские расстрелы заключенных.

В тему: Уничтожение узников в Луцкой тюрьме. 70 лет бойни НКВД

Поскольку, как утверждает Химка, эксгумационные мероприятия продолжались в течение 3 дней, то есть, с 30 июня по 2 июля [1, с. 215], то Кац должен был бы стать свидетелем таких мероприятий. Однако создается впечатление, что Кац или как-то умудрился всего этого "не заметить", или по каким-то причинам не захотел или не смог об этом рассказать, и ограничился одной малопонятной репликой.

Все это вызывает серьезные сомнения в объективности Каца как свидетеля событий, а также полноте и достоверности его воспоминаний. Возможно также, что отсутствие этих данных было вызвано определенного рода "внешним вмешательством".

Ведь Герман Кац давал показания Еврейской исторической комиссии в Люблине (Польша) 15 марта 1947 года [91, с. 1], когда Польша входила в советскую зону влияния, а в СССР соответствующая информация длительное время относилась к категории нежелательной, и ее за редким исключениями не отражают даже документы Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их пособников или Комиссии по истории Отечественной войны АН УССР.

В любом случае, отсутствие данных об эксгумационных мероприятиях в воспоминаниях Германа Каца само по себе является основанием для критического отношения к приведенной в них информации со стороны исследователей, что Химка в своей работе и продемонстрировал.

Стоит обратить внимание также и на то, что отдельные детали повествования Каца удивительным образом повторяют рассказ Филиппа Фридмана о событиях в тех же "Бригидках", где тот приводит слова львовского адвоката Елияша Изидора Ляу (на тот момент уже покойного) [92, л. 80-81]; в другой версии рассказа - Изидора Элиаша Лана, который жил по улице Бернштейна [Шолом-Алейхема], 1 [20, с. 128].

Это и стояние людей под стеной и избиение их при этом, и упоминание о заляпанном кровью тюремном заборе вокруг двора, и казнь через расстрел, для которого жертв вызвали по одному в определенное место, и немецкие военные как исполнители казни, и прекращение такой казни на рассказчике (в варианте Каца на нем самом, в варианте Фридмана - на Елияше Изидоре Ляу/Лан), и даже фраза немецкого военного, которой завершились расстрелы, - "достаточно на сегодня" (Genug für heute / Für heute genug ), и то, что после рассказчика (Каца или Ляу/Лана) никого больше из евреев не расстреливали.

Такое сходство ключевых деталей обоих рассказов отнюдь не выглядит случайностью.

Известно, что Фридман с 1944 по 1946 год был основателем и руководителем Центральной еврейской исторической комиссии в Польше [93], в декабре 1945 года издал свою монографию "Истребление львовских евреев" [21], в которой впервые упоминался этот эпизод в "Бригидках", а более полная версия рассказа была записана в январе 1946 г. [92, л. 78, 89].

Секции той же Еврейской исторической комиссии в Люблине уже после появления обоих вариантов рассказы Фридмана в марте 1947 года давал свои показания Герман Кац [91, с. 1]. Поэтому вопрос о том, что было источником происхождения свидетельств Каца (собственный опыт или чужой рассказ), а также, чья версия развития событий соответствовала действительности (Каца, Фридмана, который ссылается на воспоминания покойной на тот момент человека, или одна), пока, остается открытым.

Много критических замечаний вызывает "подробный отчет Курта Левина о пережитых им издевательства во время тюремной акции в "Бригидках".

Изуродованные тела в тюрьме "Бригидки"

Изуродованные тела в тюрьме "Бригидки"

Однако, использованный Химкой рассказ Левина из книги "Przeżyłem. Saga Świętego Jura spisana w roku 1946 przez syna rabina Lwowa", изданной в 2006 году [1, с. 218, ссылка № 50], является далеко не единственным вариантом воспоминаний последнего о тогдашних событиях: существует, как минимум, еще его книга "Archbishop Andreas Sheptytsky and the Jewish Community in Galicia During the Second World War", опубликованная в 1960 г., и видеосвидетельства , записанные фондом "Шоа" в 1997 г.

Во многих деталях эти три версии рассказа об одних события существенно различаются между собой.

Например, Химка помещает свой перевод воспоминаний из книги Курта Левина в раздел, в котором речь идет о событиях в "Бригидках" 1 июля 1941 г., подавая это как одно из событий, происходивших во время погрома [1, с. 217-219].

Однако в своих видеосвидетельствах Курт Левин приводит другую хронологию событий, вспоминая, что в первый день после прихода немцев во Львов ничего не изменилось, второй день все еще был споконым, а потом начался погром [94, фрагменты 0:48:56 по 0:49 : 55].

Таким образом, погром и последующие события в "Бригидках" здесь должны были происходить не 1, а 2 июля. Подобная хронология приводится им и в книге, которую цитирует исследователь [95, с. 55-57].

В свете ранее приведенного утверждения Химки, что погром имел место лишь один-единственный день 1 июля, это, как минимум, удивляет. Конечно, возможно, что Левин ошибся в датировке событий, если бы не то обстоятельство, что другими косвенными доказательствами [52, с. 30; 96] дата гибели отца рассказчика - раввина Иезекииля Левина, свидетелем которой был Курт Левин, увязывается не с 1 июля, а уже со следующим днем ​​(правда, в последнем случае он ошибочно определяется как "вторник"). Наконец, именно 2 июля датирует это событие исследователь Владимир Меламед [127, с. 219].

Поэтому вопрос об установлении точной даты событий требует дальнейшего выяснения. К сожалению, подобное халатное отношение к датам встречается на страницах работы Химки слишком часто.

Слова Левина о спокойном втором дне после прихода немцев откровенно диссонируют и с утверждениями исследователя о полноценном погроме в этот день, и даже с другой версией воспоминаний того же Левина, в которой он вспоминает, что антиеврейские беспорядки начались "немедленно после того, как вступили немецкие войска" [97, с. 56].

Поэтому возникает вопрос, каким образом должны согласовываться между собой все три версии этого рассказа? Создается впечатление, что рассказчик, на слова которого так безоговорочно возлагается Химка, откровенно путается в собственных воспоминаниях.

Подавая предысторию своего и отца попадание в "Бригидок", Левин говорит, что "были слухи, что украинское население нападает на евреев" и поэтому его отец, раввин, пошел просить своего друга митрополита Шептицкого о вмешательстве [94, фрагмент из 0:50: 55 по 0:52; 95, с. 55-57].

Однако изображаемая им дальнейшая картина событий вызывает, по меньшей мере, удивление: отец собрался идти к Шептицкому, однако перед этим пригласил парикмахера, чтобы тот постриг сына, затем раввин в ритуальной одежде в сопровождении двух старших членов общины пошел, а Курт Левин, ожидая его возвращения , спокойно лежал на диване и читал книгу - изданный в США и переведенный на польской вестерн [94, фрагмент из 0:50 по 0:50:55; 95, с. 56-57].

На фоне всех рассказов Химки о полноценном погроме и предыдущих издевательствах над евреями, раввин Левин прежде думает о прическе сына, и только после того, как парикмахер заканчивает работу, уходит просить митрополита Шептицкого о вмешательстве в ситуацию с нападениями на евреев, о которых "были слухи ".

Со своей стороны сам Курт Левин спокойно прощается с отцом и ложится на диван читать американский вестерн. Однако в такой ситуации, когда глава семьи уходил прямо в опасный город, по которому распространялись недобрые слухи, его родные отнюдь не сидели бы спокойно и не читали какие-то вестерны, а наоборот - места не находили бы себе от волнения.

Слова же Левина оставляют стойкое впечатление, что он особо не волновался за судьбу отца: не упоминается ни о его собственном беспокойстве, ни о прощании с отцом матери, даже сама сцена прощания подается как-то коротко и буднично. И это учитывая, что в двух кварталах от их дома находится тюрьма "Бригидки", где еще 30 июня были обнаружены тела жертв НКВД [24, с. 98; 82, с. 16] и начаты эксгумационные мероприятия.

В такой ситуации сомнительно, что Курт Левин просто забыл все эти подробности, ведь событие имело отнюдь не рядовой характер (чего стоит хотя бы одевание Иезекииля Левина перед уходом в ритуальную раввинскую одежду), и, скорее, в его памяти не осталось бы каких-то второстепенных подробностей вроде языка перевода вестерна, который он читал.

Скорее, рассказчик просто решил описать отдельные события немного не так, как они должны были происходить на самом деле, расставив в некоторых местах необходимые ему эмоциональные акценты, и для усиления создаваемого эффекта приведя одни подробности, которые не слишком вписываются в общую логику событий, и умолчав о других.

Отсюда такой обыденное описание сцены прощания с отцом, отсутствие упоминаний о волнении за его судьбу как со стороны самого Левина [94, фрагменты 0:50:55 по 0:52; 95, с. 57-58], так и его матери, которая тоже находилась в доме [94, фрагмент из 0:52 по 0:53].

Все это указывает на то, что погром 1 июля и сцены антиеврейского насилия накануне имели значительно более локальный характер и резонанс, чем это может показаться из "Львовского погрома"; даже слухи, о которых упоминает Левин, были не столько страшными, сколько непонятными, и поэтому большой тревоги за судьбу Иезекииля Левина его сын не чувствовал.

Исключительно в таком контексте поведение Курта Левина понятно и логично, однако сам эпизод не слишком соответствует тщательно изображаемым Химкой картине погрома. К сожалению, этим обстоятельствам исследователь не дает никакого объяснения, просто не упоминая их в работе, а только выборочно цитирует фрагмент рассказа Левина, который "вписывается" в его собственную концепцию.

Так же не вписываются в логику событий, противоречащих друг другу, полные многочисленных преувеличений варианты рассказов Левина о появлении в доме "украинцев", о том, как они вытаскивали его на улицу в тюрьму [94, фрагмент из 0:50:55 по 0:53; 95, с. 57-58], и о том, как его и других евреев били по дороге [94, фрагмент из 0:50:55 по 0:53; 95, с. 57-58], а его ремарка, что для тюремных мероприятий "не трогали женщин в то время, только мужчин" [94, фрагмент из 0:50:55 по 0:53], опровергается немецкой кинохроникой [83; 84, фрагменты 0:32 и далее].

Рассказывая о жертвах расстрелов НКВД, рассказчик акцентирует внимание лишь на поляках и евреях, а об украинцах вообще не упоминает [94, фрагмент из 0:53 по 0:55], хотя даже при перечислении тех, чьи фамилии удалось установить, именно украинцы составляли абсолютное большинство жертв в "Бригидках" [80, с. 155-163].

Противоречив сам рассказ Левина о том, что случилось с ним непосредственно в тюрьме. В частности, все подробности пыток в "Бригидках", которые Химка цитирует из его книги [95, с. 58-59] в видеосвидетельствах для фонда "Шоа" сводятся к одной фразе: "нам дали веревки, и некоторые люди должны были идти вниз, и тела были вынесены наружу. И я работал там" [94, фрагмент из 0:55 по 0 : 55:54].

Похоже, что все кровавые подробности, в частности, об избиении различным приспособлениями, элегантно одетом украинце с выпученными налитыми кровью глазами, который будто "просто вбился в память" Левина, возникли только в процессе написания книги благодаря желанию Левина-автора усилить этим общий драматизм ситуации и нажать на эмоции своих читателей.

Рассказ о гибели Иезекииля Левина в разных вариантах также отличается в деталях. В книге Курт Левин подает, что это произошло около 10 часов утра, когда в угол, где он работал, "больше никого не загоняли", и после этого вдруг он увидел, как раввина Левина двое немцев, избивая прикладами, притащили к группе евреев, где тот сказал молитву, а потом начал петь Szma Jisrael, одновременно с чем немцы начали стрельбу [95, с. 60].

Однако в видеосвидетельстве Левин говорит, что около 10 утра он только оказался на дворе "Бригидок", а отца увидел, когда работал во дворе: тот вместе с другими евреями шел в угол, а после того, как туда завели первую группу, из нее отобрали людей, завели в угол большого двора, поставили перед пулеметами и казнили [94, фрагмент из 0:55 по 0:55:54 и с 0:57:08 по 0:58:04].

Здесь он не упоминает ни об избиении "прикладами", ни о немцах, которые якобы "волокли отца", избивая прикладами, ни о каких-либо то ли молитвах, то ли пении.

Впрочем, совсем другую версию событий представляет Давид Кахане, приводя воспоминание Елиеху Йонеса, что еще вечером раввин Левин был жив, потому что вместе с группой других евреев целый день простоял лицом к стене на дворе "Бригидок" [96]. Учитывая это, непонятно, при каких именно обстоятельствах погиб раввин Левин, и какая из озвученных Куртом Левиным версий обстоятельств его гибели соответствует действительности.

Противоречива и "идентификация" Левиным лиц, задействованных в "тюремных мероприятиях" на тюремном дворе. В одном варианте он говорит, что там присутствовали "гестаповцы" [95, с. 58-59], обычные солдаты [95, с. 58], немецкий генерал, неназванные украинцы-истязатели, включая того, который "просто вбился в память" [95, с. 58-59], украинская милиция, которая якобы "сопровождала, а точнее - приволакивала, все новые жертвы" [95, с. 58-59], а позже пошла домой, а также солдаты Украинского легиона Бандеры ("Нахтигаль") [94, с. 218].

"Нахтигаль" в пригороде Львова. Привал. Утро 30 июня 1941 года. Фото из архива Центра исследований освободительного движения

"Нахтигаль" в пригороде Львова. Привал. Утро 30 июня 1941 года. Фото из архива Центра исследований освободительного движения

Цитируя именно этот вариант его воспоминаний, Химка особенно отмечает, что Левин, как будто, и другие очевидцы вспоминал об участии "украинской милиции" в антиеврейских мероприятиях [1, с. 231, ссылка № 117]. Однако в видеосвидетельствах для фонда "Шоа" тот же Левин подает несколько другой круг участников: неназванных "украинцев", роль которых в события непонятна, а также три вида немцев: "люди в немецкой униформе, которые принадлежали к украинскому батальону, который назывался "Нахтигаль", которыми командовал Теодор Оберлендер, "немецкие солдаты", и, возможно, также "несколько человек из СС или немецкой полиции, фельджандармерии", замечая, что точно об участниках "очень трудно знать, и кроме того, я был не в том состоянии, чтобы расспрашивать" [94, фрагмент из 0:55:54 по 0:57:08].

Таким образом, ни о какой присутствии здесь "украинской милиции" речь не идет. Учитывая это, однозначно ответить на вопрос, кто именно присутствовал в тюремном дворе, и кого Левин там видел, невозможно.

Даже последний фрагмент рассказа Левина является не менее спорным. Если в одном варианте рассказчик вспоминает, что его и других около 21 часа пинками и тумаками выгнали из тюрьмы, из 2000 человек в живых вечером осталось менее 80, а из его дома из 30-х назад вернулось лишь 3 [95, с. 63], то в другом варианте освобождение произошло около 19 часов, из "Бригидок" в дом вернулись не 3, а 2 человека (сам Левин и пасынок его соседа - аптекарь), и ни о каких пинках и тумаках не упоминается [94, фрагмент из 0:57:08 по 1:00:42].

Абсолютно нелогичным выглядит в рассказе Левина поведение организаторов эксгумационных мероприятий. Сначала для их проведения привлекают очень большое количество евреев, потом большинство из них убивают, однако небольшую группу отпускают домой с приказом прийти на следующий день [1, с. 218; 94, фрагмент из 0:57:08 по 1:00:42].

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что уцелевшие участники не только не вернутся (как поступил сам Левин), но и расскажут о том, что произошло, всем своим родственникам-знакомым, что значительно усложнит следующий "сбор" рабочей силы немцами.

Приведенный рассказчиком в книге порядок цифр погибших в результате лишь одного дня тюремных мероприятий евреев совершенно не соответствует воспоминаниям Каца и Фридмана, каждый из которых представляет совсем другие цифры (Фридман вообще отмечает, что из тюрьмы вышла "довольно большая часть людей" [92, л. 81]).

Из каких соображений Левин подает подобные цифры, исследователь снова не объясняет.

Вообще, по манере изложения книга Курта Левина носит более художественный, чем документальный характер, хотя и основывается, несомненно, на реальных событиях. Однако отдельные приведенные в ней подробности противоречивы, не вписываются в общую логику событий, не соответствуют другим вариантам рассказа Левина и другим источникам.

К сожалению, автор отнесся к воспоминаниям Курта Левина некритично, поскольку они слишком хорошо "вписывались" в создаваемую им концепцию погрома с "ведущей" ролью украинской народной милиции, не провел их основательного сравнительного анализа, чем еще раз показал свое нежелание полно и всесторонне разобраться в проблеме.

Не меньше вопросов вызывает следующий рассказ Лусии Горнстайн, часть которого уже была проанализирована выше. По словам исследователя, 1 июля Лусия и ее мать видели на территории "Бригидок" немцев и украинцев в форме, слышали, как "стреляли в евреев", и такие выстрелы и крики раздавались весь день [1, с. 218].

Рассказчица прямо не говорит, что это были за "украинцы в форме", хотя цитируемые Химкой слова Горнстайн и размещение этого фрагмента сразу после "истории Левина", производят впечатление, что они были "милиционерами", а сам Химка никакого другого объяснения о "принадлежности" этих "украинцев" также не дает.

Однако, учитывая, что Горнстайн не говорит, какую именно форму имели эти "украинцы", и что они делали на заднем дворе "Бригидок", то на самом деле они могли быть переводчиками или другими работниками на немецкой службе, которые носили немецкую униформу, владели украинским языком, однако при этом могли быть даже не украинцами, а фольксдойче [28, с. 87-88, 37, с. 69; 98, л. 2].

Не до конца понятно также, что именно за выстрелы в течение дня слышали Лусия и ее мать. Ведь внутренний двор "Бригидок" отделен от их дома высокими капитальными сооружениями корпусов [99], а рядом с домом и тюрьмой находятся четыре довольно оживленные улицы, застроенные кирпичными домами, стены которых влияют на распространение звуков.

Поэтому непонятно, как весь день женщины слышали выстрелы, которые раздавались именно из "Бригидок" (что, впрочем, не означало, что "в течение целого дня" там стреляли евреев, ведь выстрелы могли быть и элементом запугивания [92, с. 81] ), или также с соседних улиц.

Привязка их исключительно к расстрелам евреев в тюрьме противоречит воспоминаниям Фридмана и Каца, согласно которым расстрел в "Бригидках" продолжался сравнительно немного времени и стал следствием гибели сравнительно небольшого количества рабочих.

Поэтому данный вопрос требует дальнейшего обстоятельного исследования.

Стоит также отметить, что как и в "истории Левина", поведение организаторов эксгумационных мероприятий в изложении Горнстайн выглядит таким же нелогичным. Впрочем, это может быть объяснено или тем, что она много лет спустя, как и в случае с "украинскими угрозами" по радио, перепутала детали рассказы отца о событиях, очевидцем которых она не была [1, с. 218], или желанием усилить "накал ситуации".

Анализа этих деталей ее рассказа от Химки снова ждать бесполезно: так же, как и с Левиным, он воспринимает на веру все, что говорит Горнстайн, поскольку формально это вписывается в его концепцию погрома.

По сравнению с предыдущими, более логичным, хотя и также не лишенным противоречий, представляется рассказ Тамары Браницкий о событиях в тюрьме на Лонцкого. Однако рассказчица путается в хронологии и деталях, говоря, что после ухода советских войск "не было никого в городе в течение около 3-4 дней", а 1 июля утром во Львов вошли немцы.

Вызывает удивление и ее утверждение, что немцы "дали украинскому населению возможность делать с евреями все, что угодно" [74, фрагмент с 18:00 до 19:00], при том, что по дороге в тюрьму она вспоминает толпу, в составе которого могли быть не только украинцы, но также поляки [74, фрагмент из 21:16 по 22:00].

По логике рассказчицы получается, что украинцам для издевательств над евреями понадобилась "санкция" со стороны немцев, зато поляки без таковой как-то смогли обойтись.

Как и у Левина, противоречива "идентификация" Браницкой лиц, присутствующих на дворе тюрьмы. Она вспоминает об "СС и гестапо" [74, фрагмент из 25:00 по 27:00], в частности, "офицера гестапо высокого ранга", который отпустил домой всех женщин и детей [74, фрагмент из 27:00 по 28:00 ], однако не объясняет, по каким признакам она их различила.

Между тем, форма подразделений СС в то время отличалась от формы солдат Вермахта только знаками на петлицах и нашивках, а работники Гестапо вообще не имели какой-то отдельной формы, и, тем более, не имели офицерских званий.

В ситуации ожидания расстрела, в которой оказалась Браницкая [74, фрагмент из 26:00 по 28:00], она вряд ли присматривалась бы к особенностям униформы немцев во дворе или, тем более, расспрашивала бы, к каким подразделениям они принадлежат. Поэтому вероятно, что рассказчица просто могла распространить на события, которые произошли раньше, и свидетелем которых она была, распространенные позже представления о "гестаповцах" и "эсэсовцах" как палачах евреев, особо не задумываясь, кого на самом деле она видела в тюрьме на Лонцкого.

Существуют в повествования рассказчицы и проблемы с другими деталями. Например, рассказывая, как их выводили из дома в тюрьму, она вспоминает о присутствии в помещении четырех человек, которых и забрали на Лонцкого [74, фрагмент с 20:00 по 21:16], однако в дальнейшем во время пребывания в тюрьме и возвращении домой упоминает лишь о трех [74, фрагмент из 26:00 по 28:00]. Куда делся четвертый человек, остается загадкой. Подобные противоречия требуют соответствующих пояснений.

К сожалению, к рассказу Браницкой автор "Львовского погрома" отнесся так же некритично и не продемонстрировал попытки ее анализа, а взамен процитировал, "вписав" тем самым в свою концепцию погрома, причем сделал это довольно рассеянно: упомянутого рассказчицей "офицера Гестапо высокого ранга" он превратил сразу на нескольких "офицеров Гестапо высокого ранга" [1, с. 219].

Важной особенностью цитируемых исследователем рассказов о событиях в тюрьме на Лонцкого является то, что ни в одном из них не говорится о массовых казнях еврейских рабочих во время или после эксгумационных мероприятий. Наоборот отмечается, что таких казней не было, хотя имели место нелепые угрозы то ли "шутки" со стороны немцев.

В дневнике Гольда также указывается, что немецкий офицер, наоборот, пытался защитить евреев от толпы, которая требовала их казни. То же самое говорится и о событиях в Замарстыновской уличной тюрьме, где во двор принесли пулемет, и евреев несколько раз пугали расстрелом, который, впрочем, не состоялся [1, с. 219].

Эти детали, в отличие от «историй» Левина и Горнстайн, соответствуют общей логике событий.

Вызывает удивление также утверждение Химки, что "вермахт прекратил погром вечером 1 июля, хотя отдельные вспышки насилия продолжались последующие несколько дней" [1, с. 219], хотя в контексте определения Гильберга такие "отдельные вспышки насилия" в следующие дни как раз и являются "погромом".

Поэтому непонятно, зачем автор, не приводя никаких различий "отдельных вспышек насилия" от собственно "погрома 1 июля", в очередной раз это определение фактически отрицал.

Последняя часть первой главы "Львовского погрома" посвящена рассказу о "систематических убийствах, совершаемых немцами в течение нескольких следующих дней", которые осуществлялись немецкой айнзацгруппой "Ц" якобы без привлечения толпы "при содействии украинской милиции правительства Стецько" [1, с. 219].

В качестве доказательства такого "содействия" автором приводится длинная цитата из воспоминаний Эдварда Спайсера, в которой рассказывается о том, как через несколько дней после погрома над ним издевались немцы и украинцы в гражданском сначала в каком-то месте вблизи железнодорожной станции, а затем в другом большом месте, которое он охарактеризовал как "хоккейную арену".

Вывод исследователя однозначен: украинцы, которые сотрудничали с немцами в этих казнях, были не гражданскими, а членами милиции, лишь меньшинство из которых носило униформу [1, с. 220]. Но такой вывод является необоснованным и недоказанным.

Описанные Спайсером события в "большом месте" ("хоккейной арене") могли происходить в любой день "после погрома" [1, с. 220] и минимум в нескольких локациях на территории Львова [101].

Вспоминая об участии в событиях украинцев, он не приводит никаких признаков, по которым их можно было бы идентифицировать, только дважды подчеркивает, что они были "в штатском" [1, с. 220]. Однако такая характеристика отнюдь не доказывает, что они были членами УНМ.

Никак не обосновывают подобное утверждение и другие источники. Так Ганс-Йоахим Байер в интервью упоминает лишь о том, что "милиция получает дежурные задачи внутри города" [24, с. 153], однако не расшифровывает, в чем именно они заключались.

Вероятно, именно поэтому Химка сразу же намекнул на высокое положение Байера в СД Львова и то, что тот был "глубоко втянут в зверства против поляков и евреев", создавая впечатление, что причастность к этим зверствам самого Байера каким-то образом свидетельствует о "причастности" к ним и УНМ.

Важно, однако, что именно это интервью в ключевых моментах не соответствует реальному ходу событий и противоречит другим документальным источникам [66, с. 33-36], и это не позволяет воспринимать всю приведенную в нем информацию как достоверную без проведения ее анализа.

Однако вместо этого Химка поспешил "подпереть" слова Байера воспоминаниями Паньковского о том, что цели, для которых немцы начали использовать милицию, "могут быть названы антиеврейскими делами" [1, с. 221].

Однако эти слова Костя Паньковского касаются не конкретно Львова, а вообще всей оккупированной немцами территории ЗУЗ, а к антиеврейским делам ("антижидовскому участку") он относит как "собрание соответствующего количества людей для работы", так и "освобождение еврейских жилищ, реквизиция мебели", не приводя, впрочем, никаких конкретных примеров и отмечая, что различные немецкие учреждения в разных местах ставили перед милицией (а иногда перед отдельными полицейскими) различные требования [16, с. 401].

Не подтверждают заключение Химки и воспоминания Лейба Величкера, несмотря на заявление исследователя, что подробный рассказ последнего "недвусмысленно идентифицирует задействованных здесь украинцев как членов милиции" [1, с. 221]. Величкер описывает события на прежнем хоккейном поле вблизи Пелчинской улицы [35, с. 8; 36, с. 39] совершенно иначе, и его описание во многих деталях не совпадает с описанием Спайсера.

Если Спайсер вспоминает прежде всего о физических издевательствах [1, с. 220], то Величкер говорит больше об издевательствах морального характера [36, с. 39-40]. Спайсера, в конце концов, вместе с другими отпускают домой, зато Величкера с "хоккейного поля" ночью приводят к "следующему ближайшему полю" (в первом варианте - "площади", на расстоянии несколько десятков метров оттуда [35, с. 8]), где происходят следующие события [35, с. 8-11, 36, с. 40-43].

Только однажды Величкер вспоминает о присутствии на месте событий каких-то "двух украинских убийц" [35, с. 10] (во втором варианте это упоминание отсутствует [36, с. 42]), и о "прощальном ударе украинских кнутов" у ворот [36, с. 43] (хотя в первом варианте замечание об их "украинском" характере также отсутствует [35, с. 11]), однако ни разу не приводит никаких признаков, по которым этих лиц можно было бы соотнести с УНМ.

Кроме того, в том, что касается идентификации отдельных участников описываемых им событий, Величкер довольно существенно ошибается [40, с. 352].

Учитывая это, вывод автора о соучастии украинской милиции в событиях, описанных Спайсером, не подтверждается ни одним из приведенных выше источников. Следует также заметить, что ни рассказ Спайсера, ни все другие "подобные истории" [1, с. 220] не имеют отношения к теме исследования Химки, ведь они происходили позже и "отдельно от погрома" [1, с. 219].

Поэтому непонятно, какой логикой руководствовался автор, включая их в статью о "погроме 1 июля", и почему тогда он не включил в нее все последующие насильственные меры и издевательства над еврейским населением Львова до окончания немецкой оккупации.

В конце первого раздела "Львовского погрома" исследователь приводит данные о количестве евреев, которые, по его мнению, погибли во время событий начала июля 1941 года, отмечая, что "львовский юденрат подсчитал, что до 2000 евреев исчезло во время погрома и казней в первые дни июля 1941 года, однако внутренний отчет немецкой безопасности, датированный 16 июля, говорит, что "полиция поймала и расстреляла около 7000 евреев" в настоящее время” [1, с. 221].

Однако в первом случае Химка приводит не подсчеты самого юденрата, а лишь цитирует книгу Джейкоба Герстенфельда-Мальтиеля "My Private War: One Man's Struggle to Survive the Soviets and the Nazis», причем, искажая оригинальный текст: упомянутые там "около 2000 трупов первый жертв нацистов" [103, с. 54] он "округляет" до "2000", а фраза о том, что это, вроде, было число жертв "в течение двух первых дней немецкой оккупации", очевидно, для предоставления словам Герстенфельда-Мальтиеля большей "достоверности" превращается в "первые дни июля 1941 года" [1, с. 221].

Кроме того, Герстенфельд-Мальтиэль ни в этом, ни в других случаях не опирается ни на какие документы или другие источники. Сами события описываются им в художественно-публицистическом стиле со многими преувеличениями и навешиванием различных ярлыков (прежде всего, на украинцев), против чего так решительно в случае с евреями протестует Химка.

Например, он безапелляционно заявляет, что евреи не участвовали во встрече немцев с местным населением [103, с. 53], хотя другие источники показывают, что евреи так же, как и другие, встречали их при вступлении во Львов [17, с. 47; 18, с. 62; 29, с. 94-95, 47, с. 46-47, 48, с. 78-79].

В противоположность этому, он характеризует большинство поляков как приспособленцев, обвиняет значительную часть польского и украинского населения в помощи гитлеровцам в их актах уничтожения [103, с. 53], а еще ниже указывает, что украинцы служили нацистам до конца, совершая самые ужасные резни и убийства, и едва ли не все они "подходили для этой задачи. Они нашли в этом благородном призвании свое назначение, и сполна проявили свои таланты в убийствах и резне" [103, с. 54].

Однако среди поляков и украинцев по отношению к общей численности населения наоборот "помогало" немцам в "убийствах" и "резне" еврейского населения сравнительно небольшое количество людей, зато они вместе имели наибольшее, в сравнению с другими народами Европы, количество лиц, признанных "Праведниками народов мира” [104].

После такого сравнение рассказчиком украинцев с каннибалами [103, с. 54] и характеристика Симона Петлюры как "руководителя белых русских [sic!] в Украине" [103, с. 60] вызывает, по меньшей мере, недоумение.

В подобном ключе написана вся книга Джейкоба Герстенфельда-Мальтиэля. А потому приведенное в ней количество погибших евреев только за первые два дня немецкой оккупации, учитывая отсутствие четких указаний на источник, из которого автор его взял, вызывает сомнение в существовании такой статистики вообще.

Следует учитывать также, что Юденрат был образован лишь 22 июля, состав его руководства был сформирован в конце августа - начале сентября 1941 г. [105, с. 164], поэтому приступить к сбору и обработке данных он смог не раньше сентября.

Раздетый мужчина, избитый во время еврейского погрома во Львове

Раздетый мужчина, избитый во время еврейского погрома во Львове

Однако за период июля - сентября во Львове состоялось несколько акций антиеврейского характера, поэтому установить число погибших во время "двух первых дней немецкой оккупации" Юденрат вряд ли мог. Поэтому нет оснований считать цифры Герстенфельда-Мальтиэля, не подкрепленные ни одним источником, достоверными, и опираться на них в рамках серьезного научного исследования.

Подобным образом путем выдергивания отдельного фрагмента из контекста автором цитируются данные из внутреннего отчета немецкой безопасности [1, с. 221]. Здесь Химка так же ссылается не на сам отчет, а на его довольно неточный и сокращенный перевод из книги Элиеху Йонес [48, с. 83], хотя этот отчет давно опубликован [25, с. 193-194; немецкий текст на с. 197].

Однако его данные по расстрелу около 7000 евреев касаются не только Львова, но и Добромиля, Самбора, Яворива и других мест на Западной Украине. Возможно, что конечная цифра действительно завышена, как об этом пишет Химка [1, с. 221], однако установить, какая ее часть касается расстрелянных во Львове евреев, и за какой конкретно период, невозможно.

Учитывая это, вопрос определения количества евреев, погибших во время погрома 1 июля, требует дальнейшего изучения.

Впрочем, даже в таком принципиальном для себя вопросе, как установление количества жертв одного из массовых преступлений [7, с. 423, 10], автор почему-то так же не демонстрирует желания разобраться в сути, проведя обстоятельный анализ всех имеющихся данных, а ограничивается общей ремаркой о том, что, мол, "в любом случае понятно, что тысячи евреев погибли во Львове в начале июля" [1, с. 221].

Такое довольно вольное обращение с количеством погибших выглядит тем более странным на фоне его "морализаторства" относительно недопустимости "соревнования в мученичестве", "легкой трактовки таких катастроф, манипулирования ими, инструментализация их или фальсификации", необходимости существования у тех, кто занимается обсуждением подобного рода трагедий, "определенной моральной честности" и необходимости обращения с преступлениями, убийствами, нарушениями нравственного порядка "особенно осторожно, и особенно уважать правду" [10] и упреков, адресованных исследователям Голодомора в использовании "завышенных цифр" при подсчете количества жертв [7, с. 423].

Второй раздел статьи, как уже отмечалось выше, посвящен исследованию роли бандеровского крыла ОУН и украинской милиции в погроме 1 июля.

Ссылаясь на мнение Томаша Шароты, что немцы всегда прибегали к тактике взаимодействия с местными организованными группами, которые должны были возглавить каждый инцидент, и утверждение Дитера Поля, что эсэсовцы не знали населения, топографии, не понимали местного языка, а потому были полностью зависимы от местных переводчиков, местной администрации и отрядов милиции [12, с. 308], Химка отмечает, что такие местные агенты помогали немцам разоблачать и преследовать евреев и осуществлять погромы, отводя роль "естественного кандидата на эту роль" Организации Украинских Националистов (ОУН), которая "тесно сотрудничала с немцами в предыдущие годы и старалась подражать модели национал-социализма" [1, с. 222].

Однако при этом автор снова "забывает" сказать, что в немецких документах за этот период роль "естественного кандидата" для использования в акциях самоочищения отводилась не ОУН, а "антиеврейски и антикоммунистически" настроенным полякам [109, л. 28-29, частично опубликовано: 25, с. 92-94], что в очередной раз порождает сомнения в объективности Химки.

Обоснование "естественной кандидатуры" ОУН (б) на роль "вспомогательного участника в организации погрома" сводится у исследователя к следующим тезисам: ОУН годами сотрудничала с немцами, в частности, о таком сотрудничестве говорится и в Акте восстановления Украинского государства от 30 июня; созданное ОУН (б) во Львове Украинское правительство возглавлял "ярый антисемит" Ярослав Стецько; программные документы ОУН (б) носили антисемитский характер, в частности, содержали планы "этнических чисток", кроме мотивации для развертывания антиеврейских мероприятий, ОУН также имела средства для воплощения их в жизнь [1 , с. 222-225].

Впрочем, детальный анализ обнаруживает, что автор во многом снова выдает здесь желанное для себя развитие событий за действительное. Например, говоря о "тесном сотрудничестве ОУН с немцами в предыдущие годы", он не уделяет должного внимания тому факту, что для ОУН (б) такое сотрудничество до начала немецко-советской войны ограничивалось контактами преимущественно со структурами Вермахта, в частности, Абвером [40, с. 200-201].

Газета с текстом Акта восстановления Украинского Государства и портретом премьера Ярослава Стецько

Газета с текстом Акта восстановления Украинского Государства и портретом премьера Ярослава Стецько

Говоря об Акте восстановления Украинского государства от 30 июня 1941 г. (далее - "Акт 30 июня") и цитатой той его части, где говорится о тесном сотрудничестве восстановленного Украинского государства в будущем с Национал-Социалистической Велико-Германией, которую он считает "четким провозглашением приверженности нацистской Германии" [1, с. 223], автор намеренно не упоминает другие документы ОУН (б), которые раскрывают содержание этой формулировки.

Однако, например, декларация Правления Украинского государства (далее также Украинское государственное правление - УДП) от 3 июля 1941 подавала такое сотрудничество как предоставление независимой экономической помощи немецкой армии и совместную борьбу созданной украинской армии с вермахтом против СССР до развала последнего и освобождение всей территории Украина [24, с. 136-137].

Майские Инструкции РП ОУН (С. Бандеры) для организационного актива в Украине на период войны "Борьба и деятельность ОУН во время войны" 1941 г. (далее - "Инструкции РП ОУН") также определяли направлением сотрудничества организации совместной с немецкими войсками борьбы против СССР за освобождение Украины, и именно это вместе с взаимовыгодным политическим и хозяйственным сотрудничеством является платформой для союзнических отношений, в которых должны уважаться права и жизненные требования Украины [38, с. 71, 80, 93].

Таким образом, в контексте указанных документов "тесное сотрудничество" с Германией должно было заключаться, главным образом, в общей вооруженной борьбе против СССР как оккупанта Украины, с другой же стороны соответствующие применяемые в Акте 30 июня формулировки были лишь выражением дипломатическими средствами благодарности руководства новообразованного Украинского государства руководству Германии, война которой с СССР создала условия, при которых стало возможным восстановление независимости Украины.

Ни о какой совместных действиях ОУН (б) Украинского Государственного Правления с Германией по организации "антиеврейских акций" речь не идет. Высказанный Химкой тезис о "национал-социализме" как модели для ОУН и проповедывании ею годами идей тоталитаризма [1, с. 222] является дискуссионной, и относительно нее у историков нет однозначного мнения.

Отдельные исследователи соглашаются с указанным тезисом полностью или частично, другие же наоборот его отрицают и опровергают [28; 111; 112; 113; 114; 115; 116; 117; 121; 151].

В документах ОУН (б), в частности в Манифесте Провода ОУН от декабря 1940 г., постановлении ИИ Большого собрания ОУН (б) в Кракове в апреле 1941 г. (далее - "постановление II Большого собрания ОУН (б)"), а также в уже упомянутых инструкциях РП ОУН можно найти как положения, которые формально подпадали под признаки "тоталитаризма", так и те, что были вполне демократическими [24, с. 3-4, 7-15, 40, с. 473-474, 486-487 , 494-496].

Следует отметить также, что Инструкции СП ОУН регулировали, прежде всего, вопрос получения украинского государства в период национальной революции, которая будет сопровождаться вооруженным восстанием и последующими военными действиями против СССР, определяя порядок и функции организации власти именно на этом начальном этапе [40, с. 472, 508].

В тему: Непокоренные. Почему украинские повстанцы не стали нацистскими и советскими пособниками

Решение вопроса о том, каким именно должно быть государство в дальнейших нормальных условиях мирного времени, откладывалось на будущее [125, с. 95].

Поэтому соответствующие утверждения автора "Львовского погрома" являются недоказанными, дискуссионными, а вопросы идеологии ОУН (б) требуют дальнейшего исследования.

Необоснован и противоречив следующий тезис Химки о "яром антисемитизме" главы УДП Ярослава Стецько. Фактически, этот тезис исследователь основывает на двух документах, одним из которых является статья Стецько "Жидовствующие и мы", опубликованная под псевдонимом "Зиновий Карбович" в журнале "Новый путь" весной 1939 г. [1, с. 222-223].

Процитировав подобранные оттуда Орестом Мартыновичем выражения, которыми Стецько характеризует евреев и еврейство [122, с. 189-190], автор, однако, намеренно не упоминает предпоследний абзац этой статьи, который сводит все намеки Химки практически на нет.

В нем Стецько пишет, что: "Москва является главным врагом Украины, а не евреи, которые являются помошниками Москвы и как таковые в значительной мере будут нами побеждены. Борьба украинства идет против Москвы и большевизма в первой линии, а против еврейства в той мере , в которой они помогают врагам Украины и пытаются эксплуатировать и разлагать украинский народ” [22].

В еще одной своей работе "О содержании государственной жизни", написанной не позднее лета 1941 г., Стецько в аналогичном ключе разъясняет позицию в отношении национальных меньшинств, в частности, евреев, которую должно занимать восстановленное ​​Украинское государство: в отношении национальных меньшинств не должна вестись экстерминационная политика, им будет обеспечено культурное и хозяйственное развитие в пределах интегральности и суверенитета государства.

Несмотря на то, что здесь предложено разделение на: меньшинства "порабощающих сегодня Украину народов", которые борются против оккупантов, но неблагосклонно или безразлично относятся к Украинскому государству на территории своего проживания, те, которые помогают оккупантам (в качестве примера приведены евреи), и благосклонные к Украине, Стецько прямо отмечает, что "отношение украинского государства к национальным меньшинствам определят они сами своим поведением во время национальной революции и в период закрепления государства" [123, л. 19].

Таким образом, во всех случаях позиция Стецько - четкая и однозначная: борьба идет только против тех евреев, которые помогают врагам Украины (прежде всего, СССР) эксплуатировать ([14, с. 95]) украинский народ, и только в ответ на конкретные действия таких евреев в той мере, в которой они помогают врагам. Аналогичная позиция закреплена в постановлении ІІ Большого собрания ОУН (б) [24, с. 11].

Другим документом, на котором основывается тезис о "яром антисемитизме" главы УДП, является так называемое "жизнеописание Стецько" [1, с. 223]. Однако большинство исследователей определяет этот документ как носящий спорный характер и не отражающий действительных взглядов Ярослава Стецько.

В частности, приведенные в нем данные не соответствуют ни отдельным этапам биографии Стецько, ни названиям реально существующих организаций, ни обстоятельствам отдельных событий [116, с. 161-162], высказываются сомнения относительно принадлежности Стецько подписи и правок [17, с. 245], а, кроме того, высказываемые там взгляды конкретного лица не имеют отношения к программным или официальным документам ОУН (б) и не могут быть распространены на всю организацию [26, с. 187-188; 116, с. 153-154].

Ряд косвенных доказательств может свидетельствовать о том, что в окончательный вариант этого документа могли "приложить руку" советские спецслужбы, которые в конце 60-х годов ХХ века проводили работу с украинской эмиграцией [126] и осуществляли мероприятия, направленные на дискредитацию украинских националистических организаций [116 , с. 169], в частности, против Ярослава Стецько, в рамках чего была изготовлена провокационная листовка с использованием фрагмента "жизнеописания" [116, с. 169-170, 172-174; 118, с. 259; 119, с. 254-255].

В 1970 году полный текст "жизнеописания" вдруг был обнаружен в архиве советским функционером Виталием Чередниченко, после чего его начали активно использовать просоветские настроенные деятели типа Майкла Ганнусяка для борьбы против украинских националистов [68, с. 156-157].

Наконец, есть доказательства, что в свое время органы советской госбезопасности "писали" даже воспоминания деятелей украинского подполья и организовывали их издание на западе [108]. Все это порождает сомнения в подлинности документа [117, с. 9-10].

Даже если "жизнеописание" полностью со всеми правками написано Стецько, то последний делал это, находясь в немецком заключении [124, с. 177]. Это, наконец, признают и Беркгоф, и Царинник, на статью которых в данном случае ссылается Химка, отмечая, что: "Стецько, конечно, писал под принуждением: СС поместило его под арест и держало его под наблюдением" [68, с. 153].

Что, однако, не помешало этим двум авторам на основе "жизнеописания", а также других спорных документов выстроить целую концепцию с вполне однозначными "выводами" [67].

Учитывая это, выдвинутый Химкой тезис о "яром антисемитизме" Ярослава Стецько не подтверждается надлежащими и допустимыми доказательствами. Непонятно также, какое отношение по мнению автора этот "ярый антисемитизм" Стецько должен иметь к погрому 1 июля, ведь ни один из использованных источников не говорит о каком-либо планировании, или, тем более, участии в нем со стороны последнего.

Так же неподтвержденной остается в работе исследователя целая конструкция об антисемитском характере программных документов ОУН (б) и, в частности, имеющихся планах "этнических чисток" [1, с. 224-225]. Обоснование ее сводится к цитированию выдернутых из контекста фрагментов различных бандеровских постановлений, инструкций, воззваний и листовок.

Автор даже не пытается проанализировать их ни в контексте документов, из которых они были взяты, ни системно в привязке к другим документам, во исполнение или с опорой на положения которых они создавались.

Так, он вспоминает о наличии у ОУН (б) четко определенной "программы "Украина для украинцев" [1, с. 224], однако "забывает" сообщить, что в контексте программных документов ОУН (б), а также трудов теоретиков украинского национализма, например, Николая Михновского [125, с. 61, 91, 480], это лишь означало, что власть в Украине должна принадлежать украинцам, а не народам-оккупантам, с которыми следует вести борьбу, пока те не прекратят господство и эксплуатацию украинского населения [ 24, с. 156-157; 129, с. 141-142].

Подобные лозунги являются типичными для любых национально-освободительных или антиколониальных движений.

В процитированном же исследователем фрагменте Военных инструкций по Инструкции РП ОУН по ликвидации нежелательных деятелей во время хаоса и волнений речь идет не столько о "планировании этнических чисток" [1, с. 224], сколько об устранении конкретных активистов, сотрудничающих с врагом или тем или иным образом ведущих борьбу против ОУН (б) и создаваемого ею Украинского государства. Но такое положение вновь было типичным не только для национально-освободительных движений, но даже для существующих государств в ХХ в., особенно во время войн.

К тому же, авторы Инструкции РП ОУН имели перед собой недавний пример Чехословакии, когда действия "нежелательных деятелей" из числа немецкого и венгерского меньшинств стали поводом сначала для отторжения от ЧСР значительных территорий, а впоследствии к исчезновению ее вообще с карты Европы.

Перед ОУН (б) же стояло гораздо более сложная задача, которая заключалось не в удержании уже существующего государства, а в том, чтобы завоевать само государство. Именно поэтому подобное положение предполагалось Военными инструкциями, а поскольку восстановление независимости Украины планировалось путем вооруженного восстания во время войны [40, с. 461-463], то по законам военного времени предусматривалось применение значительно более строгих видов наказания, чем в условиях мирного времени.

Выделение же именно "польских, московских и жидовских" деятелей объясняется тем, что "московскими деятелями" на ЗУЗ были, в основном, разных рангов представители советской власти, которые в силу этого могли выступать против создания украинского государства, а "польские деятели" претендовали на эти земли как "неотъемлемую часть" Польши, за возрождение которой вели борьбу.

Что касается еврейских деятелей, то определенные основания для подозревания их в возможной нелояльности к создаваемому Украинскому государству у оуновцев были - непомерно большое участие евреев в партийных и чекистских структурах в 20-х - 30-х годах ХХ ст. [116, с. 156-158], руководство Тюремным отделом НКВД во Львовской области [80, с. 52], поддержка и помощь различными способами со стороны части еврейского населения на ЗУЗ советской власти после 1939 г. (о подобных случаях см., например: [29, с. 132-135; 138, с. 93-94; 139, с. 69; 140]), пребывание на территории ЗУЗ еврейских беженцев из Генеральной губернии и Германии [80, с. 42-43], которые вынуждены были активно демонстрировать свою лояльность советской власти, и тому подобное.

Впрочем, применение такой "ликвидации" к вышеупомянутым деятелям в контексте этого и других документов ОУН (б) зависело не от их национальной принадлежности, а от поведения этих конкретных деятелей во время борьбы за получение государства и его удержание.

Это утверждение хорошо иллюстрирует отчет Управления государственной безопасности СБ ОУН (б) (составной частью которой должна была быть создаваемая УНМ [66, с. 18]) от 12.08.1941 г., в котором в числе направлений ведения безопасности "протиеврейское" (протижидовское) или " евреи "(евреи) вообще не значатся [130, л. 23-26], поскольку их "деятели" в своем большинстве на тот момент никак не препятствовали деятельности ОУН (б).

Так же фрагментарно цитирует Химка раздел о политики в отношении нацменьшинств по Указаниям на первые дни организации государственной жизни за май 1941 г., говоря, что "национальные меньшинства" которые являются враждебными для нас, русские, поляки, евреи" были предопределены к "истреблению в борьбе" [1, с. 224].

Однако, при этом снова не говорится, что указанная позиция в контексте самих Указаний и постановления II Большого собрания ОУН (б), на выполнение которого они были разработаны, имела несколько иное значение. Так логическое и системное толкование п. 16 Указаний четко указывает, что в пп. "Б" под "враждебными" национальными меньшинствами понимаются члены соответствующих народов: русских (москалей), поляков и евреев (жидов) [40, с. 485].

Однако, в контексте этого и других вышеупомянутых оуновских документов, применение к этим членам враждебных народов соответствующих мероприятий зависело от конкретной их позиции; в отношении евреев, в частности, согласно п. 17 постановления II Большого собрания ОУН (б) насколько некоторые из них действовали как "подпорка "советской власти [24, с. 11].

Химка не объясняет, что означает "истребление в борьбе" в контексте Указаний, хотя расшифровка подается ниже в документе: переселение в их земли, уничтожение главным образом интеллигенции с препятствием доступа ее к власти и "продуцирование" такой интеллигенции [40, с. 485], что также указывает, что объектом этих санкций должны быть только конкретные представители.

В частности, в отношении евреев такое "истребление в борьбе" предусматривало лишь "убрать из руководства, чтобы избежать саботажа" [40, с. 485], а "ликвидация" предусматривалась только конкретно тех, кто останется на должностях, и только за совершенные ими проступки [40, с. 485-486], под которыми в контексте этого пункта понимается, например, тот же саботаж в условиях военного времени.

Стоит отметить также, что Указаниями не предусматривалось любое принудительное обязывание евреев оставаться на должностях и, тем более, осуществлять саботаж. Таким образом, и здесь речь шла не столько об "истреблении" кого-то по национальному признаку, сколько в зависимости от поведения конкретного лица в условиях военного и чрезвычайного времени.

Вспоминая о готовящихся руководителем оуновского подполья Иваном Клымивым (“Легендой”) листовках, первой из которых предусматривалось введение революционных трибуналов включительно с "массовой (семейной и национальной) ответственностью за преступления против украинского войска, украинского государства и ОУН" [1, с. 224-225], Химка забывает указать, что этот документ является не листовкой "руководителя оуновского подполья", а приказом коменданта Украинской народно-революционной армии (УНРА) [24, с. 129], намеренно искажает содержание его отдельных положений (Клымив ничего не пишет об ответственности за преступления против ОУН [24, с. 131]), а также не говорит, что такие "революционные трибуналы" вводились не для "уничтожения врагов украинского движения" [ 1, с. 224], а "за все проступки против украинского народа, Украинского Государства, Украинской армии и против морали, безопасности" [24, с. 131] независимо от национальности нарушителя, и в связи с тем, что предварительно было введено "на территории всех украинских земель военное положение" [24, с. 131].

Именно в условиях "военного времени" этот приказ и был обнародован [24, с. 129].

Цитируя второе воззвание Клымива с перечнем врагов: "Москва, Польша, мадьяры, жиды" [1, с. 225], Химка снова забывает указать, что этот тезис в воззвании идет в четкой привязке к предыдущему основному призыву приступать к борьбе за отстаивание в боях Украинского государства в рядах УНРА и ОУН, создание войска и милиции и обустройства всех отраслей хозяйства и общественной жизни под руководством ОУН [24, с. 128-129].

Конечно, в тексте воззвания нет прямых ссылок на программные документы ОУН (б), но и автору воззвания, и руководителям ОУН (б) и УНРА (членам ОУН (б) [40, с. 456-458]), содержание этих документов было известно, и они должны были обеспечивать деятельность подчиненных им структур и подразделений именно в соответствии с их требованиями.

Кроме того, для членов бандеровского крыла ОУН и для большинства тогдашнего украинского населения ЗУЗ было без дополнительных объяснений понятно, какие именно "жиды, мадьяры" и какие "Москва, Польша" ("жидокомисары, жидокомуны, жидобольшевикы" и т.д.) имелись в виду в воззвании.

Так же современным жителям Украины, например, понятен термин "донецкие", а просоветски настроенным жителям СССР в 1941-1945 гг - советские призывы "убить немца" в плакатах [131; 132; 133], стихах [134], статьях [135 ], официальной прессе и т.д., а также упоминание о преступлениях "немцев" в преамбуле указа о создании Чрезвычайной государственной комиссии [136].

Таким образом, соответствующий тезис Химки не находит своего подтверждения, поскольку цитируемые им фрагменты программных документов ОУН (б) в контексте имеют совсем иной смысл, чем тот, который вкладывал в него исследователь, что обнаруживается при системном и логическом их толковании.

Кроме того, исследователь вообще не поясняет, какое отношение этот "программный антисемитизм" бандеровцев имел, собственно, к погрому 1 июля, ведь в своих программных документах ОУН (б) как раз решительно отрицала еврейские погромы [24, с. 11].

Он предполагает только, что насилие против евреев в первые дни оккупации "наиболее вероятно объясняется попыткой ОУН продемонстрировать немцам, что она разделяет их антиеврейские настроения, и она была достойна того, чтобы ей доверили образование Украинского государства" [1, с. 234] и, что ОУН (б), координируя свои военные действия с немцами, могла в принципе координировать их и в еврейских погромах и казнях [1, с. 241].

Однако, кроме того, что существование проблем с такой "координацией" признает и сам исследователь [1, с. 241], гипотеза автора о необходимости получения ОУН (б) со стороны немцев некоего "мандата доверия" для "образования Украинского государства" опровергается документальными источниками: постановлением II Большого собрания ОУН (б), где говорится о полностью суверенном Украинском государстве, за которую борется ОУН (б) и которое должен получить украинский народ "только путем революционной борьбы с захватчиками" [24, с. 7].

В дальнейших Политических указаниях Провода ОУН для низовых организаций в условиях войны из Инструкций РП ОУН приписывалось на освобожденных землях Украины незамедлительно провозглашать восстановление Украинского государства и устанавливать власть, мандат для чего "дает нам многолетняя революционно-освободительная борьба, подъем украинского движения, государственно-творческая инициатива и активная сила" [24, с. 28].

Получение же, как утверждает Химка, соответствующего "мандата" от немецкой власти фактически сводило бы такое ​​Украинское государство к статусу Словакии и Хорватии, недопустимость чего четко отметил Провод ОУН (б) в Меморандуме от 23 июня 1941 г. [24, с. 74].

В связи с этим утверждалось, что "даже, если немецкие войска при вступлении в Украину, конечно, там сначала будут приветствовать как освободителей, то вскоре это отношение может измениться, если Германия придет в Украину не с целью восстановления Украинского государства и без соответствующих лозунгов" и подчеркивалось, что "нет закона или распоряжения режима, какое  бы украинские революционное движение и его сотоварищи по борьбе не сумели обойти” [24, с. 70-71].

Итак, позиция РП ОУН была четкой и однозначной и не имела ничего общего с получением "мандата" от немцев для создания Украинского государства. Подобная точка зрения зафиксирована и в уже упоминавшейся выше декларации Правления Украинского государства от 3 июля 1941 г. [25, с. 96], протоколе обращения Степана Бандеры от 3 июля т.ч. [25, с. 109-111, 113], меморандуме Ярослава Стецько от 7 июля [24, с. 158-159].

О том, что провозглашением Украинского государства ОУН (б) фактически уже пыталась ставить немцев перед "свершившимся фактом", отмечает тогдашний немецкий отчет [25, с. 100] и ответ Политической службы ОУН (б) от 21.07.1941 г. [25, с. 213-217]. Наконец, незаинтересованность ОУН (б) в еврейских погромах признает и сам исследователь [9].

Таким образом, вышеуказанные предположения Химки являются недоказанными и опровергаются документальными источниками.

Наконец, последний из выдвинутых автором тезисов обоснования роли ОУН (б) в погроме 1 июля касается наличия у последней средств для воплощения в жизнь антиеврейских мероприятий: батальона "Нахтигаль" и украинской милиции [1, с. 225, 226]. Однако, версия о причастности "Нахтигаля" к погрому признается Химкой в качестве советской фальшивки, созданной для ослабления позиций правительства Конрада Аденауэра в Западной Германии, которая не нашла своего подтверждения в ходе судебного разбирательства на территории ФРГ [1, с. 225-226].

Поэтому роль такого средства Химка отводит украинской милиции [1, с. 209, 226, 243], однако с доказанием этого в работе существуют существенные проблемы.

Во-первых, автор должным образом не исследовал процедуру и механизм создания украинской милиции во Львове, что привело к утверждению, будто источниками создания такой милиции 30 июня 1941 года были "активисты ОУН, которые пришли во Львов из Кракова и члены ОУН из Львова, которые зарегистрировались на холме Св. Юра. Третьим источником были бывшие советские украинские милиционеры" [1, с. 229].

Однако это утверждение ошибочно, поскольку из Кракова во Львов такие "активисты" прибыли только в составе батальона "Нахтигаль", и которые не имели к УНМ никакого отношения, и в походной группе Ярослава Стецько, из которой к УНМ имели отношение только Иван Равлик и Евгений Врецьона [66, с. 4, 65].

Кроме того, среди мобилизованных 30 июня милиционеров члены ОУН (б) составляли меньшинство [66, с. 65].

Таким образом, излишне и безосновательно акцентируя внимание на принадлежности мобилизованных милиционеров к ОУН (б), исследователь занимается передергиванием и выдачей желаемого за действительное.

Относительно "источников" в виде "бывших советских милиционеров" Химка отмечает, что, с одной стороны, некоторые из этих людей были ОУН (б) "направлены в советскую милицию для получения полицейского опыта" [1, с. 229] (однако исследования, на которое он ссылается при этом, касается исключительно Буковины с ее специфической ситуацией в 1940-1941 годах и местную инициативу тамошнего проводника Виктора Кулишира [137, с. 6]), а с другой, в некоторых случаях люди брали участие в немецких антисемитских мероприятиях, чтобы "дистанцироваться в глазах новых руководителей от своих предыдущих связей с советской администрацией" [1, с. 229] (что не имело отношения к бандеровцам, которые и так были врагами советской власти).

Также "антиеврейское характер" деятельности украинской милиции Химка пытается "обосновать" с помощью соответствующего упоминания о евреях в отчете Ярослава Стецько Степану Бандере от 25 июня 1941 года. Однако оно не имеет никакого отношения ко Львову и связано исключительно с событиями, произошедшими в Кобыльнице Руськой, о которых говорится в отчете [24, с. 76-77]; в аналогичных отчетах из других мест подобные упоминания отсутствуют [24, с. 78-95]. Лишь однажды упоминается о том же самом случае [24, с. 83].

Прибегает автор и к натяжекам, указывая, что полученный Емельяном Матлой и Богданом Казанивским, которые "играли важную роль во львовской милиции", опыт в энкаведистских тюрьмах стал "причиной большого гнева" [1, с. 228]. Однако при этом опять "забывает" сказать, что любая причастность Матлы и Казанивского к погрому 1 июля не подтверждается никакими источниками.

Не сделал исследователь также попытки выяснения численности милиции на 30 июня - 1 июля 1941 г., а также функциональных обязанностей, для выполнения которых она создавалась, хотя о последнем отмечается даже в использованных Химки источниках [23, с. 179-182, 34, с. 13; 81, с. 212-214].

Между тем, накануне погрома 1 июля численность милиции далеко не соответствовала определенной инструкциями РП ОУН для городской и районных команд областного города численности, необходимой для выполнения соответствующих задач в городе [66, с. 65]. В частности, в связи с нехваткой людей руководство УНМ не смогло обеспечить надлежащую охрану объектов в городе и предотвратить хищение имущества [81, с. 84-85, 100, с. 216].

Это неудивительно, ведь и в гораздо меньших городах и селах организация и формирование украинской милиции занимали от одного до нескольких дней [66, с. 10-11], а также инструкциями РП ОУН (б) на проведение только первого (мобилизационного) этапа отводилось 2 дня [38, с. 148].

Во-вторых, источником доказывания "ведущей роли милиции" в погроме 1 июля выступают послевоенные, преимущественно еврейские, воспоминания [1, с. 229-231] со всеми их, как справедливо заметил Дитер Поль, "проблемами интерпретации" [12, с. 306-207].

Большая часть этих воспоминаний была записана Еврейской исторической комиссией в Польше после окончания Второй мировой войны или собраны Фондом "Шоа" в 1990-е и 2000-е годы [1, с. 231], а незначительную часть составляют различного рода послевоенные мемуары и отдельные публикации в прессе.

Химка утверждает, что эти "десятки свидетельств очевидцев признают милиционеров главными участниками погрома" [1, с. 229]. Однако, если просто сравнить количество подобных свидетельств с общим количеством использованных Химкой и вообще общим количеством источников из архива Еврейской исторической комиссии и Фонда "Шоа", касающихся событий во Львове, начиная с 30 июня 1941 г., то невозможно не заметить, что показания, где упоминается о каком-либо сотрудничестве милиционеров в погроме 1 июля, составляют незначительную часть и отнюдь не измеряются "десятками".

Кроме того, подобные воспоминания о погроме 1 июля, в то же время, вообще содержат очень интересные подробности, например, что в составе вновь созданной "украинской полиции" находились украинцы и поляки [96], присутствие на месте событий "украиноязычных солдат, которые носили эмблемы СС” [106, с. 108-110] и т.п..

Следует также иметь в виду, что большой массив этих воспоминаний был зафиксирован через 50-60 лет после самих событий, и в настоящее время очевидцы общались с другими людьми, слушали радио, читали газеты и книги, смотрели телевидение, что определенным образом влияло на их еще на тот момент не зафиксированные воспоминания, порой становясь их частью, и заслоняя реальные подробности пережитых ими событий.

Так, Янина Гешелес под влиянием событий, связанных с делом Оберлендера, в 60-х годах ХХ ст. вдруг вспомнила, как она видела во время погрома у тюрем воинов "Нахтигаля" и, что ее отец был убит наемниками в униформе, хотя в ее дневнике ничего подобного вообще не упоминается [52, с. 28-30, 33].

Для детских воспоминаний, собираемых Еврейской исторической комиссией после войны, даже был разработан специальный методологический буклет, который, среди прочего, запрещал составителям прерывать рассказчиков, хотя они вполне осознавали, что очевидцы могли преувеличивать или додумывать события, факты [142].

Взрослые так же могли искажать определенные события, или наоборот, недоговаривать о некоторых из них, что хорошо видно на примере воспоминаний Германа Каца.

Таким образом, эти воспоминания нуждаются в основательном, глубоком и тщательном анализе. Однако создается впечатление, что автор "Львовского погрома" просто выбрал из всех имеющихся в его распоряжении воспоминаний фрагменты, которые хоть как-то можно было "привязать" к милиции, и процитировал или упомянул их в своей работе, даже не пытаясь разобраться, каким образом эти свидетели идентифицировали участие в событиях именно милиционеров, кого на самом деле они могли видеть, и почему делали акцент именно на украинцах.

К сожалению, сами свидетели лишь в нескольких случаях приводят такие "идентифицирующие признаки": носили синие и желтые повязки, имели оружие и разговаривали по-украински [1, с. 231]. Хотя Инструкция Службы безопасности с инструкциями РП ОУН действительно предусматривала для милиционеров УНМ наличие нарукавных повязок сине-желтого или белого цвета [38, с. 130, 135, 148], однако ни этим, ни одним из документов ОУН (б) не запрещалось носить такие повязки любым другим лицам.

Очевидцы и документальные немецкие источники упоминают, что подобные повязки в то время во Львове носили как члены ОУН (б), которые не принадлежали к УНМ [24, с. ХIII], так и в целом члены украинских организаций [24, с. 98], или даже совершенно случайные лица (не обязательно украинцы), в частности, из криминальной среды [15, с. 35-36, 29, с. 115; 144, с. 67; 146].

Сам Химка по сути это утверждение не оспаривает, лишь отмечает, что, мол, "символично, что они [польские преступники - С. Р.] выбрали для себя маскировку под украинских милиционеров" [1, с. 236], не объясняя при этом, что именно символического он видит в том, когда бандиты маскируются под стражей порядка?

Что касается "украинского языка", то во Львове в то время он находился под заметным влиянием польского, а также местные украинцы использовали в нем немало польских слов [145, с. 262-263]. Кроме того, в городе бытовала еще так называемая "львівська гвара" (львовский говор - “А”), образованная в результате смешивания местных говоров украинского и польского языка с отдельными примесями лексики других языков [146].

Поэтому неудивительно, что на таком "украинском языке" при необходимости говорили не только украинцы, но также поляки [15, с. 35-36, 29, с. 115; 145, с. 262-263].

Местные евреи, в целом, владели украинским не слишком хорошо, а некоторые даже очень плохо [94, фрагмент из 0:50 по 0:50:55], чтобы по отдельным особенностями произношения отличать украинца от поляка. Например, приведенная в воспоминаниях Рузе Вагнер фраза одного из погромщиков "chodzcie - no panienki popracowac troche" [8, с. 69] практически одинаково могла прозвучать как из уст украинца, так и поляка.

Наличие оружия само по себе также не могло быть идентифицирующим признаком милиционеров, поскольку его имели также представители преступного мира, польского подполья города, бывшие сотрудники советских структур, которые не смогли или не захотели эвакуироваться из города и даже кое-кто из населения, спрятав еще с польских времен, или получив во время отступления советских подразделений.

По одежде отличить украинца от, скажем, поляка тоже было сложно, поскольку за почти 2 года господства "первых советов" во Львове жители в большинстве своем переняли так называемую "советскую моду" с ее серыми женскими платками, мужскими фуражками и сапогами [147, с. 87; 148, с. 68].

Учитывая это, все выше "идентифицирующие признаки" не обязательно указывают на принадлежность конкретного лица к украинской милиции. А потому вопрос о том, видели цитируемые Химкой свидетели милиционеров или просто людей с повязками или с оружием, а также то, все ли они видели одних и тех же людей или разных, требует основательного исследования.

К сожалению, со стороны автора "Львовского погрома" такого осуществлено не было. Более того, во второй главе своей работы он также периодически прибегал к искажениям и передергиваниям, домысливая определенные детали за свидетелей или приписывая им то, чего они и не думали говорить.

Например, цитируя воспоминания Бронислава Гольцмана по работе Дюкова, он отмечает, что очевидец идентифицировал людей, которые издевались над его женой, как полицейских с сине-желтыми повязками [1, с. 230], хотя ни Дюков, ни сам рассказчик, ни Мария Гольцман нигде не указывают, что эти люди каким-то образом "издевались" над женой Гольцмана [30, с. 68-69; 31, с. 2; 32, с. 491].

Вспоминая слова Тамары Браницкой об украинских конвоирах с винтовками, исследователь "уточняет", что те носили "сине-желтые нарукавные повязки" [1, с. 230], хотя сама Браницкая говорит о "желтых повязках" [74, фрагмент с 19:00 до 20:00], который может быть как ошибкой, так и экстраполяцией на этих людей желтых повязок еврейской службы правопорядка в гетто, независимо от того, имели ли эти люди любые повязки вообще.

Не брезгует Химка и ссылкой на статью Лео Гайман, хотя единственное достаточно общее упоминание там не касается конкретно Львова и событий погрома 1 июля [143, с. 326], в целом статья посвящена рассказам евреев, которые выжили и спаслись благодаря помощи со стороны оуновского подполья и УПА, что Химка решительно в других своих работах отрицает [7, с. 424-425].

Большое значение исследователь предоставляет также "идентификации" милиционеров по фотографиям с погрома, сделанных Джефри Бурдсом [1, с. 232-233, 8, с. 63-64].

В качестве примера такой идентификации приводится вроде "опознания" в одном из мужчин в кадре милиционера Ивана Ковалишина из "только что сформированной украинской милиции" [8, с. 61, 63-64]. Аналогичный пример такой "идентификации" другого милиционера - Михаила Печарского приводил во время своей "лекции" бывший аспирант Химки Гжегож Россолинский-либе [149].

Однако невозможно не заметить, что оттиск печати, который находится на удостоверении, имеет как украинский, так и немецкий текст, что не соответствовало требованиям Инструкции службы безопасности с инструкциями Революционного Провода ОУН относительно подобных печатей [38, с. 142], а также печатям других созданных ОУН (б) органов (Украинское Государственное Правление, местные управы и т.д.), которые имели надписи исключительно на украинском языке [66, с. 62-63].

Уже эта деталь свидетельствует о том, что свидетельства касаются не "только что созданной украинской милиции" по состоянию на 30 июня - 1 июля 1941 г., а значительно более позднего времени [66, с. 63-64].

Также, во всех случаях демонстрируется исключительно лицевая сторона милицейских удостоверений с фотографией, оттиском круглой печати, а также именем, фамилией и служебной степенью лица, однако ни разу не показывается обратная сторона, а также не сообщается, кем и когда были эти удостоверения выданы.

Это объясняется не случайным совпадением, а лишь в очередной раз подтверждает, что методы, которыми Химка и отдельные его "коллеги по цеху" "обосновывают" свои ключевые выводы и тезисы, имеют мало общего с всесторонним и объективным исследованием.

Ведь на обратной стороне этих свидетельств нет подписей ни одного из ответственных за создание УНМ лиц из числа ОУН (б), зато там содержится подпись штурмбаннфюрер (майора) СС Кипке [150, л. 2-10].

Способ идентификации участников погрома на примере использования фото с событий и удостоверения милиционера Ковалишина из еще неопубликованного исследования Бурдса, который является аргументом для профессора Химки и вызывает сомнения у его оппонентов

Но самое интересное даже не это: удостоверение, выданное, например, Василию Турковскому под № 35, датировано 14 июля 1941 г. [150, л. 10], а приведенное Химкой удостоверение Ковалишина под № 53 - вообще 21 июля 1941 года [150, л. 6], т.е. только через три недели после погрома!

"Впечатляющие" темпы выдачи этих удостоверений (за две недели июля выдано менее 4 десятков, за следующую неделю тоже около 2 десятков) показывает, что на конец июля 1941 милиционеров с подобными удостоверениями не могло быть больше сотни на весь город.

Кроме того, ни одно из этих свидетельств не доказывает, что, например, тот же Ковалишин поступил в милицию 30 июня, или даже 1 июля, и ни одним из приведенных Химкой источников это также не подтверждается.

Учитывая это, непонятно, каким образом удостоверения, выданные через 2-3 недели после того, как произошел погром, должны доказывать, что зафиксированные на фотографиях лица были по состоянию на 1 июля членами украинской милиции? На этот вопрос в своей работе исследователь никакого ответа не дает.

Сама же "идентификация" Бурдсом милиционеров путем сопоставления фотографий на милицейских удостоверениях с фотографиями из событий погрома не свидетельствует, что на них изображены одни и те же люди. Например, фотография Ковалишина на удостоверении очень плохого качества, и на человека, изображенного на соответствующих фотографиях [8, с. 61, 64], он мало похож.

Еще меньше похож на любого из людей с другой фотографии [8, с. 56] Михаил Печарский, фотография которого находится на другом милицейском удостоверении за № 51 [150, л. 4; 149]. Кроме того, при "желании" на подобных фотографиях с погрома со Львова или других мест в их участниках можно так же легко "узнать" любых персонажей - например, наркома НКВД СССР Ежова или даже Ульянова-Ленина.

Показательно однако, что ни тогда, когда исследователь в 2008 г. впервые с разрешения Бурдса привел соответствующий пример "опознания" милиционера [8, с. 64], ни тогда, когда он в апреле 2011 г. обнародовал свой доклад о погроме 1 июля [2, с. 19], ни при публикации "Львовского погрома" в конце 2011 г. [1, с. 233], ни даже в декабре 2012 г. [3] исследование Бурдса все еще не было опубликовано.

Поэтому непонятно, будет ли оно, наконец, опубликовано, когда, а главное, в каком виде? Однако автор оперирует его данным так, будто результаты "идентификации" Бурдса являются всем известным, совершенным и неопровержимым фактом.

Похоже, что ссылаться на неопубликованные или даже незаконченные исследования у Химки и некоторых его коллег считается "убедительным аргументом" в научных дискуссиях [7, с. 434-435, 447-448; 128].

Говоря об участии в погроме 1 июля детей и подростков, Химка делает вывод, что лишь некоторые из них "просто присоединились к погрому в поисках приключений", однако другие были "детскими солдатами национальной революции".

Он отмечает, что "в Западной Украине такими детьми и подростками-обидчиками, скорее всего, была молодежь, связанная с бандеровским движением" и указывает, что "на Галичине лучше всего организованной и многочисленной молодежной организацией, действующей сразу после отступления советов, была молодежная группа ОУН (б) (юношество), в которую входило подпольных 7000 членов в апреле 1941 г." [1, с. 233-234].

Однако, и здесь Химка снова прибегает к искажениям и не уделяет должного внимания деталям. Так данные о 7000 членов Юношества ОУН (б) касаются не "апреля 1941 г.", а конца 1941 г. - начала 1942 г., и не только "Галичины", а всей территории Украины [40, с. 171; 120, с. 158; 152, с. 137].

Поэтому, для создания впечатления о якобы массовом участии членов Юношества ОУН (б) в погроме 1 июля Химка снова выдает желаемое ему развитие событий за действительное, не проверяя первоисточник происхождение своей информации.

Газета с текстом Акта восстановления Украинского Государства и портретом премьера Ярослава Стецько

Подростки гоняются за несчастными жертвами погрома

Очень мало места в работе отведено автором исследованию роли толпы-шум в погроме 1 июля [1, с. 235-238], однако даже ту он преимущественно рассматривает через призму "ведущую роль" в погроме украинской милиции и ОУН (б), на чем постоянно подчеркивает.

Ссылаясь на исследования П. Брасса, исследователь говорит о якобы существовании между тремя тюрьмами Львова и в городе координации действий, что "предусматривает общее планирование", которым должны были заниматься "специалисты", включая "местных воинственных главарей", упоминая при этом, что задачей ОУН (б) было "овладеть революционной стихией масс", и укоряя, что "трудно представить, что милиция ОУН, которая точно была на месте событий во Львове, допустила эти проявления насилия, если она по крайней мере не одобряла их" [1, с. 235].

Из этого намека автора создается впечатление, что "координацией" и "планированием" занимались ОУН (б) и УНМ. Однако эта теория "планирования и координации" снова не имеет ничего общего с определением "погрома" Гильберга, что еще раз свидетельствует о всей "логичности” и "продуманности" статьи.

Кроме того, даже рассказ Химки о развитии "тюремных мероприятий" в трех тюрьмах не создает впечатление такой "координации": в одних случаях, например, на работу забирали исключительно мужчин, а в других - также и женщин [1, с. 216], в "Бригидках" происходили казни еврейских рабочих и разрешалось толпе издеваться над ними [1, с. 216-217], а в других тюрьмах возможной казнью только пугали, а насилие со стороны толпы прекращали достаточно быстро [1, с. 218-219], и т.п..

Также, говоря об имеющихся среди толпы лидерах и "воинственных главарях", исследователь не указывает, что таковые могли появляться во время погрома из самого толпы, а не быть заранее подготовленными к этой роли.

Цитируя фрагмент Военных инструкций по Инструкции РП ОУН [1, с. 235, ссылка № 133], автор снова делает это в своей обычной манере, выхватывая отдельный фрагмент из контекста и не указывая, что он, как и сами Военные инструкции, касается организации антисоветского восстания на территории Украины, а "овладение революционной стихией масс и ситуацией” имеет целью, во-первых, упорядочить и организовать на освобожденной территории жизнь ради встречи "прибывающих союзников в организованной форме с оружием в руках", а во-вторых, чтобы создать основы "будущий Украинской армии” [40, с. 113].

Все это не имеет никакого отношения к "планированию погромов". Упреки же в адрес УНМ в молчаливом одобрении и нежелании прекратить погромное насилие, вызванные в значительной степени ненадлежащим исследованием процедуры и механизма создания милиции Львова со стороны автора, который даже не пытался выяснить, могла ли милиция в тех условиях такое насилие прекратить до того, как это вечером 1 июля сделал Вермахт [1, с. 219]?

Ведь личный состав УНМ на тот момент был немногочисленным [66, с. 65], не все из милиционеров получили оружие, а надлежащее обучение имело очень незначительное их количество. Милиция находилась в стадии мобилизации и организации структуры и не могла даже обеспечить надлежащую охрану важных объектов в городе, предотвратить хищение имущества и обеспечить патрулирование улиц в городе ночью даже в последующие после погрома дни [110, с. 117].

К тому же, реальную военную силу во Львове тогда составляли лишь немецкие подразделения, которые не были заинтересованы в предотвращении или слишком быстром прекращении антиеврейского насилия, что признает и сам исследователь [1, с. 238].

Немецкие оккупанты могли прекратить погром, но не сделали этого

Немецкие оккупанты могли прекратить погром, но не сделали этого

Все эти факторы свидетельствуют о том, что милиционеры вряд ли смогли бы предотвратить и прекратить насилие при отсутствии соответствующего желания немцев.

Максимум, попытки вмешаться в ситуацию со стороны плохо вооруженных и еще хуже обученных милиционеров привели бы к столкновениям между ними и немцами, которые быстро были бы "подавлены" последними с последующим использованием этого как повода для начала репрессий против членов УНМ, ОУН (б) и вообще украинского населения, в чем бандеровцы заинтересованы не были.

Наконец, чем заканчивались подобные попытки "прекращение насилия" хорошо иллюстрирует воспоминание одного из участников событий [100, с. 85]. Поэтому, правота упрека Химки заключается лишь в том, что в то время для УНМ, как и, в общем, ОУН (б) приоритетными были совсем другие задачи, связанные с организацией структуры государственных органов, предотвращением хищения оружия со складов и арсеналов, проведением мобилизации населения в ряды создаваемой армии и т.п., выполнением которых они занимались.

Что касается немцев как третьего участника погрома 1 июля, то лучше всего их роль в событиях “по Химке” описывает фраза из доклада последнего: "немецкие солдаты также присутствовали" [2, с. 20].

Исследованию роли немцев в погроме автор посвятил еще меньше места, чем карнавальной толпе, причем львиную долю четвертого раздела вновь занимают попытки привязать к "организаторам погрома" ОУН (б) с помощью сомнительных предположений о то ли заимствовании опыта "литовских националистов, которые были в контакте и с ОУН, и с СС", то ли немецкого посредника вроде Ганса-Иоахима Байера, вследствие чего ОУН якобы “отреагировала на высказанные Гейдрихом пожелания" относительно погрома.

Химка даже высказывает мнение, что "во время погрома оуновцы позаботились, как показывают фотографии, поставить милиционеров в штатском на общественные роли" [1, с. 241]. Впрочем, ни одно из вышеуказанных предположений не является доказанным.

Показательно, что отстаивая в докладе тот же тезис о "координации действий” между ОУН (б) и немецкими службами безопасности, автор обошелся без каких-либо "посреднических звеньев". Впрочем, по сути, он и там не смог обосновать его чем-то большим, чем собственное предположение и желание именно такого развития событий [2, с. 4].

Напоследок следует отметить, что основной тезис исследователя о том, что в погроме "ведущую роль" вроде играла украинская милиция, далеко не нова. Еще в конце 40-х годов ХХ века позицию, что айнзацкоманды во Львове якобы только помогали местной милиции "наказывать виновных" за энкаведистские расстрелы, отстаивал во время Нюрнбергского процесса по делу этих групп Эрвин Шульц [48, с. 77-78], что, впрочем, не помогло ему избежать наказания.

Подводя итог, следует отметить, что много важных деталей, связанных с причинами и ходом погрома, остались вне поля зрения исследователя. Например, он даже не попытался выяснить, почему очевидцы в первую очередь видели в погромщиках "украинцев", в частности, "милиционеров", а также насколько обоснована такая их идентификация.

Хотя после неудачной попытки нападения бандеровского подполья на тюрьмы Львова для освобождения заключенных там людей, в городе были усилены меры безопасности, начались аресты украинцев, а советская пропаганда изображала последних как террористов и фашистских пособников [29, с. 82; 86, с. 325-326], отголоски чего можно найти даже в послевоенных еврейских источниках [36, с. 34]. Поэтому не было ничего удивительного в том, что погромщики ассоциировались у очевидцев в первую очередь с "украинцами".

Не уделил автор также должного внимания основаниям, процедуре создания, численности и функциональным обязанностям украинской милиции Львова. Неисследованным остался и тот факт, как именно погромщики отличали еврейские квартиры во Львове среди других зданий, хотя соответствующие данные можно найти даже в использованных Химкой источниках [29, с. 114].

Автор не уделил никакого внимания как одному из факторов погромного насилия влияния на общественное мнение жителей Львова довоенной антисемитской пропаганды со стороны отдельных польских партий, в частности, так называемых "эндеков", и довоенной политике Польши по отношению к евреям [17, с. 18; 40, с. 334; 102].

Антисемитский плакат польских национальных демократов межвоенного времени

Антисемитский плакат польских национальных демократов межвоенного времени

За кулисами работы остался и такой важный аспект, как препятствование советскими органами евреям из западных районов СССР бежать на восток [29, с. 86-87; 153], что значительно уменьшило бы число жертв Холокоста.

Фактор энкаведистских расстрелов в тюрьмах Львова и число их жертв, найденных после открытия тюрем, вообще отодвинут исследователем на второй план, хотя увиденное влияло даже на поведение и боевой дух немецких солдат [154, с. 310-312]. Зато события, которые содержали признаки уличного насилия, однозначно отнесены к еврейскому погрому, хотя на самом деле не все они могли на самом деле быть такими.

Статья построена, в общем, на послевоенных еврейских воспоминаниях, к которым продемонстрировано некритическое отношение при отсутствии их системного анализа. При этом лишь незначительно использованы документальные источники. В частности, документы ОУН (б) цитируются фрагментарно и выборочно, не использован ряд важных немецких документов, как, например, Отчет начальника полиции безопасности и СД с СССР от 2 июля 1941 г. [109, л. 28-29].

Не упомянуто вообще ни о каких документах польского подполья, например, отчет генерала Грот-Ровецкого, составленный в сентябре 1941 г., в котором указывается, что аресты и сгон евреев в тюрьмы во Львове осуществлялись местным люмпеном [11, с. 135].

Не использованы также большие массивы свидетельств, собранных Чрезвычайной государственной комиссией по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их пособников, а также Комиссией по истории Отечественной войны АН УССР, хотя отдельные из них несложно найти даже в Интернете [83, л. 1-16; 92, л. 78-89; 98, л. 1-14; 155, л. 120-133; 156, л. 1-30].

За счет этого, а также тенденциозного толкования, искажения, мелкого передергивания, использование намеков и оставления за кулисами работы важных деталей, а также выдвижения целого ряда необоснованных и сомнительных предположений, существенно преувеличена роль в событиях как бандеровского крыла ОУН, так и украинской милиции.

Приходится констатировать, что в своей работе Химка поставил цель не добросовестно, объективно и основательно разобраться в сути вопроса, а только всеми возможными способами "навесить" на украинскую милицию, а через нее на ОУН (б) "ведущую роль в погроме" и сообщить об этом широкому кругу, несмотря на факты, которые идут вразрез с такой концепцией.

Основной упор не на скрупулезный анализ совокупности имеющихся источников, а на то, чтобы сильнее ударить по эмоциям читателей, заставляя последних воспринимать тезисы исследователя не столько на логическом или аналитическом, сколько на эмоциональном уровне.

Не до конца выяснены исследователем истинные масштабы погрома и количество его жертв. Фактически примененное Химкой для целей работы определение "погрома" авторства Гильберга им же самим в статье постоянно оспаривается. Поэтому неудивительно, что для автора в итоге цель устроенного погрома так и осталась неясной [1, с. 242].

В общем, Химка попытался вместить в сравнительно небольшую статью исследование сложного, многогранного и противоречивого явления. Однако своими манипуляциями, склонностью к смешиванию в кучу различных событий, передергиваниями, искажениями, необоснованными предположениями и оставлением за кулисами работы большого массива важных факторов и источников он существенно снизил ценность своей статьи.

Таким образом, по сути единственным бесспорно полезным следствием появления статьи является введение в научный оборот ряда воспоминаний о событиях во Львове летом 1941 г. Однако для достижения такого результата не нужно было писать тенденциозную статью, а достаточно было просто издать сборник таких воспоминаний с авторской предисловием, в котором объяснялось бы, откуда происходят эти воспоминания, и кем являются люди, которым они принадлежат.

Благодарности:

В заключение несколько слов благодарности тем, без чьей помощи эта работа никогда не увидела бы свет. Это коллеги henyk, k_kombinator, oksana107, oles_maasliouk, otec_fyodor_mp, skagenij, tin_tina, vasovl и другие члены ua_shtab, которые помогали в поиске источников, их анализе и выяснении отдельных спорных мест.

Также большое спасибо п. Тарасу Гунчаку за помощь в получении ряда важных источников и п. Сергею Музычуку за разъяснения отдельных аспектов создания и деятельности украинской милиции.

Отдельная благодарность самому п. Джону-Полу Химци, который любезно согласился предоставить некоторые использованные им во "Львовском погроме" источники для ознакомления и анализа.

Перечень ссылок:

[1] John-Paul Himka. The Lviv Pogrom of 1941: The Germans, Ukrainian Nationalists, and the Carnival Crowd. Canadian Slavonic Papers/Revue canadienne des slavistes. Vol. LIII, Nos 2-3-4, June-September-December 2011/ juin-septembre-decembre 2011, pp. 209-243;

[2] John-Paul Himka. The Lviv Pogrom of 1941. Paper for ASN Convention, April 2011, pp. 1-25;

[3] http://www.istpravda.com.ua/research/2012/12/20/93550/;

[4] http://krytyka.webukraine.com.ua/uk/articles/borotba-ivana-himki-z-ukrayinskimi-mitami-hibni-metodi;

[5] http://ukrpohliad.org/

[6] http://volianarodu.org.ua/uk/Vystupy/Askold-Lozynskyy-Nepravda-v-Ukrajin...  

[7] Джон-Пол Химка. Дружественные вмешательства: борьба с мифами в украинской истории ХХ в.// Историческая политика в ХХI веке: Сборник статей. – М.: Новое литературное обозрение, 2012, c. 421-454;

[8] Іван Химка. Достовірність свідчення: Реляція Рузі Ваґнер про Львівський погром влітку 1941 р. // Голокост і сучасність, №2(4) 2008, c. 43-79;

[9] Джон-Пол Химка. Молодому поколінню трудно вірити, що націоналісти робили все те, що я й інші дослідники описуємо. Інтерв’ю журналу соціальної критики "Спільне/Commons" від 30 червня 2010 р.;

[10] Химка Іван-Павло. Скільки людей загинуло під час Голоду і чому це важливо? на http://www.mankurty.com/statti/golod.html;

[11]  Холокост (Шоа). Убийство евреев в 1933-1945 гг. Документы, свидетельства, литература. Антология. Т. 1. Уничтожение. Составитель и редактор Анатолий Кардаш (Аб Мише). Издатель Иосиф Бегун. Научные консультанты: д-р Ицхак Арад (Яд ва-Шем), д-р Леон Волович и д-р Людмила Дымерская-Цигельман (Еврейский университет в Иерусалиме), 409 c.;

[12] Dieter Pohl. "Anti-Jewish Pogroms in Western Ukraine – A Research Agenda" // "Shared History – pided Memory: Jews and Others in Soviet-Occupied Poland, 1939-1941", ed. by Eleazar Barkan, Elizabeth A. Cole and Kai Struve. Leipzig: Leipziger Universitätsverlag, 2007), pp. 305-313;

[13] The Shoah in Ukraine: History, Testimony, Memorialization. ed. by Ray Brandon and Wendy Lower. Indiana Press/US Holocaust Memorial Museum, 2008, 378 p.;

[14] Великий тлумачний словник сучасної української мови. Укладач і головний редактор В. Т. Бусел. – К.; Ірпінь: ВТФ «Перун», 2002, 1440 c.;

[15] Кость Паньківський. Від держави до комітету. - Нью-Йорк - Торонто: Життя і мислі, книга 10, 1970 р., 151 c.;

[16] Кость Паньківський. Роки німецької окупації. – Нью-Йорк – Торонто: Життя і мислі, книга 7, 1965 р., 480 c.;

[17] Жанна Ковба. Людяність у безодні пекла. Поведінка місцевого населення Східної Галичини в роки "остаточного розв’язання єврейського питання". Видання третє, виправлене і доповнене.  – К. 2009, 296 c.;

[18] Жанна Ковба. Останній рабин Львова. Єзекіїль Левін. – Львів – Київ: "Дух і Літера". Всеукраїнський єврейський благодійний фонд "Хесед-Ар’є", 2009, 184 с.;

[19] Степан Макарчук. Зміни в етносоціальній структурі населення Львова в першій половині ХХ століття. // Львів: місто - суспільство - культура: Збірник наукових праць / За редакцією Олени Аркуші й Мар'яна Мудрого. — Львів: Львівський національний університет імені Івана Франка, 2007. — Т. 6: Львів - Краків: діалог міст в історичній ретроспективі. — (Вісник Львівського університету. Серія історична. Спеціальний випуск 2007). — С. 445-55;

[20] Філіп Фрідман. Винищення львівських євреїв. // Незалежний культурологічний часопис "Ї", №58, 2009 р., c. 126-152;

[21] д-р Філіп Фрідман. Винищення Львівських євреїв. Видання Центральної Єврейської Історичної комісії при Центральному Комітеті Польських Євреїв №4 на http://www.mankurty.com/fridua.html;

[22] Ярослав Стецько [Зиновій Карбович]. Жидівство і ми // Новий шлях, 8 травня 1939 р.;

[23] Ярослав Стецько. 30 червня 1941. Проголошення відновлення державності України. - Торонто, 1967 р., 465 c.;

[24] Українське державотворення. Акт 30 червня 1941 р. Збірник документів і матеріалів. Упорядник Орест Дзюбан. - Львів-Київ: Піраміда, 2001;

[25] Україна у другій світовій війні у документах. Збірник німецьких архівних матеріалів. Т. 1/ Упорядкування і передмова Володимира Косика. – Львів: Інститут українознавства ім. І. Крип’якевича НАН України, 1997 р., 384 c.;

[26] Володимир Косик. Гарвард патронує ненаукові методи історичного дослідження. // Український визвольний рух / Центр досліджень визвольного руху, збірник 1. - Львів: Видавництво "Мс", 2003, стор. 176-190;

[27] Володимир Косик. Україна і Німеччина у Другій світовій війні. - Париж - Нью-Йорк – Львів, 1993, 660 c.;

[28] Джон Армстронг. Украинский национализм. Факты и исследования / Пер. с англ. П. В. Бехтина. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2008, 368 c.;

[29] Євген Наконечний. Шоа у Львові. – Львів: ЛА "Піраміда", 2008, 284 c.;

[30] Александр Дюков. Второстепенный враг. ОУН, УПА и решение "еврейского вопроса" / Фонд "Историческая память". – 2-е изд. испр. и доп. - М., 2009, 176 c.;

[31] Сообщение Чрезвычайной Государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. О злодеяниях немцев на территории Львовской области. // Красная звезда, 23 декабря 1944 г., №302 [5982];

[32] Trial of the major war criminals before the International Military Tribunal Nurnberg 14 November 1945 – 1 October 1946. Volume VII. Official text in the English language. Published at Nurnberg, Germany 1947, 602 p.;

[33] Андрій Боляновський. Убивство польських учених у Львові в липні 1941 року: факти, міфи, розслідування: монографія / А. Боляновський. – Львів: Видавництво Львівської політехніки, 2011, 188 c.;

[34] Дмитро Ґонта. Друкарство Західної України підчас окупації. 11 серпня 1947 р. Ельванґен. Конкурс №40. – Український культурний та освітній центр у Вінніпеґу, Манітоба. Арк. 40-1 – 40-43;

[35] AZIH, 302/26, Lejb Wieliczker;

[36] Leon Weliczker Wells. The Janowska Road. The Macmillan Company, New York, 1963,        340 p.;

[37] Організація українських націоналістів і Українська повстанська армія: Історичні нариси / НАН України; Інститут історії України / С.В. Кульчицький (відп. ред.). - К.: Наук. думка, 2005, 495 c.;

[38] ОУН  в 1941 році. Документи. В 2-х ч. Ч. 1. / Упорядники О.Веселова, О.Лисенко, І.Патриляк, В.Сергійчук. Відп. ред. С.Кульчицький. – Київ: Інститут історії України НАН України, 2006, 281 c.;

[39] Іван Патриляк. Військовотворчі заходи ОУН (б) у липні-вересні 1941 р. // Український історичний журнал, 2001 р., №4;

[40] Іван Патриляк. Військова діяльність ОУН (б) у 1940-1942 роках. – Київ, 2004, 598 c.;

[41] Іван Патриляк. Встань і борись! Слухай і вір…: українське націоналістичне підпілля та повстанський рух (1939-1960 рр.): Монографія / Центр дослідження визвольного руху. – Львів: Часопис, 2012, 592 c.;

[42] Алла Лазарева. Зрадниць буде скарано // Український журнал. Інформаційний культурно-політичний місячник для українців у Чехії, Польщі та Словаччині, №5 (46), 2009,                 c. 25-28;

[43] Лариса Крушельницька. "Рубали Ліс… (Спогади галичанки)". Львів: видавництво "Астролябія", 2008 р., третє доповнене видання, 260 c.;

[44] Die Deutsche Wochenschau Nr. 566 на http://www.youtube.com/embed/JssX0hAvK0E (доступно станом на 06.07.2012 р.);

[45] Bogdan Musial. Bilder einer Ausstellung Anmerkungen zur Wanderausstellung “Vemichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944” // Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte 47.4 (October 1999), pp. 563-591;

[46] Bogdan Musial. "Konterrevolutionäre Elemente sind zu erschießen": Die Brutalisierung des deutsch-sowjetischen Krieges in Sommer 1941". Berlin: Propylän, 2000, 349 p.;

[47] Eliyahu Jones. Zydzi Lwowa w okresie okupacji 1939-1945. Lodz: Oficyna Bibliofilow, 1999, 62 s.;

[48] Eliyahu Jones. Smoke in the Sand: The Jews of the Lvov in the War Years 1939-1944. Jerusalem and New York: Gefen, 2004, 390 p.;

[49] Jan  T.  Gross.  Neighbors:  The  Destruction  of  the  Jewish  Community  in  Jedwabne, Poland. Princeton:  Princeton  University  Press,  2001, 214 p.;

[50] Jürgen  Matthäus. Operation Barbarossa and the Onset of the Holocaust // The Origins of the Final Solution: The Evolution  of  Nazi  Jewish  Policy,  September  1939–March  1942,  by  Christopher  R. Browning, with contributions by Jürgen  Matthäus. Lincoln and Jerusalem: University of Nebraska Press and Yad Vashem, 2004, 615 p.;

[51] Raul  Hilberg. The Destruction of the European Jews. Chicago: Quadrangle  Books, 1961,  788 p.;

[52] Янінa Гешелес. Очима дванадцятирічної дівчинки – К.: "Дух і Літера", 2011. – 96 с.;  

[53] http://kalender-365.de/kalendar.php?yy=1941;

[54] http://mapia.ua/

[55]http://www.lviv.ukrposhta.com

[56] Евгений Мухтаров. Песни нашей Победы. // Четыре года из тысячи: Ярославцы в Великой Отечественной войне. Альманах. Вып. 1./ Под ред. П. Стряхилева; Вступ. статья д.и.н. проф. Ю. Ю. Иерусалимского; Авт.: А. Власов, А. Кононец, С. Рябинин, Е. Мухтаров, Д. Озерова. – Ярославль: Ярновости, 2010. – с. 23-76 на http://yarportal.ru/topic114583.html&st=0;

[57] http://www.cine-holocaust.de/cgi-bin/gdq?efw00fbw000826.gd;

[58]http://maps.google.com.ua/maps? 

[59] http://www.poshuk-lviv.org.ua/prison/lviv/lonckogo.htm;

[60] Дмитро Малаков. Київ. 1939-1945. Фотоальбом. – К.: Кий, 2005, 464 c.;

[61] Дмитро Малаков. Кияни. Війна. Німці. – К.: Амадей, 2008, 364 c.;

[62] http://www.istpravda.com.ua/columns/2011/05/10/38340/;

[63] http://photoshare.ru/photo3818388.html (доступно станом на 22.01.2013 р.);

[64] http://photoshare.ru/photo3818395.html (доступно станом на 22.01.2013 р.);

[65] http://photoshare.ru/photo3818426.html (доступно станом на 22.01.2013 р.);

[66] Сергій Рябенко. До питання створення української міліції у Львові улітку 1941 р. на http://independent.academia.edu/SergiiRiabenko/Papers/1558331/_1941_;  

[67] Оксана Минайленко, Сергій Рябенко. Пастка для дослідників. До питання про ґрунтовність джерелознавчого аналізу в зарубіжній історіографії українського націоналістичного руху. на http://www.academia.edu/1243023/_i_i_._;

[68] Karel C. Berghoff and Marco Carynnyk. "The Organization of Ukrainian Nationalists and its Attitude toward Germans and Jews: Iaroslav Stets’ko’s 1941 Zhyttiepys" (Harvard Ukrainian Studies 23, no. 3-4 (1999): 149-84;

[69] Сборник боевых документов Великой отечественной войны. Выпуск 36. - Военное издательство Министерства обороны Союза ССР. М.: 1958, 363 c.;

[70] Доклад о служебной деятельности 233 полка Конвойных войск НКВД за период военных действий с 22.6.41 по 29.7.41. (РГВА, ф. 40631, оп. 1, спр. 2, арк. 46-53);

[71] http://strubcina.narod.ru/page10/p10_05_ru.html;

[72] http://history.lviv.travel/photo_detail/16;

[73]http://maps.google.com.ua/maps

[74] Інтерв’ю з Тамарою Браницьки, 1922 р.н., записане кореспондентом Фундації "Шоа" 21.04.2001 р.; в електронному вигляді на:

http://www.youtube.com/watch?v=cCVVPYktQyA&list=PL8273A4028E0BC70B&index=178&feature=plpp_video (фрагмент 2);

[75] Спогади Лєшека Леона Алерганда на Сайті Асоціації "Діти Голокосту у Польщі": http://www.dzieciholocaustu.org.pl/szab58.php?s=en_myionas_09.php;

[76] http://territoryterror.org.ua/uk/archive/photo-archive/photo/?pictureid=146 (доступна станом на грудень 2012 р.);

[77] http://collections.yadvashem.org/photosarchive/en-us/47841.html (доступна станом на січень 2013 р.);

[78] Наталя Яхненко. Від Бюра до Бриґідок. Трохи спогадів з 1939-1941 років Львів. Бераля-Мюнхен: 1986, 264 c.;

[79] Gabriele Lesser. "Haniebne czymy beda pomszczone". Pogromy Zydow w Galicji Wschodniej latem 1941 roku. // Obludnik Powszechny (8), 3011.2002;

[80] Олег Романів, Інна Федущак. Західноукраїнська трагедія. 1941. Львів – Нью-Йорк, 2002, 431 c.;

[81] Богдан Казанівський. Шляхом Легенди. Спомини. – Львів: Кальварія, 2007. – 311 с.;

[82] ЦДАВО України. - Ф. 3833. - Оп. 1. - Спр. 57;

[83] ЦДАГО України. – Ф. 166. – Оп. 2. – Спр. 280.

[84] http://www.youtube.com/watch?v=9dDONW2EU3Y (доступно станом на січень 2013 р.);

[85]http://digitalassets.ushmm.org/photoarchives/detail.aspx?id=1153801&search=Lemberg&index=2;

[86] Спогад молодої журналістки М. П. // Незалежний культурологічний часопис "Ї", №66, 2011 р., стор. 325-327;

[87] АГІБ МВС України. Колекція документів на сайті: http://poshuk.lviv.ua/ukr_docs_p_1_p_6.html;

[88] Спогади колишньої політув’язненої Ольги Попадин (дівоче прізвище – Заболотська). Інтерв’юер – Тарас Чолій, відео оператор – Богдан Іванський, дата запису: 25.07.2009 р., установа: Меморіальний музей тоталітарних режимів "Територія Терору". http://www.youtube.com/watch?v=s8hEfXaw0NU&feature=relmfu;

[89] Спогади колишньої політув’язненої Марії Чунис (дівоче прізвище – Стара). Інтерв’юер – Тарас Чолій, відео оператор – Володимир Чопик, дата запису: 17.02.2009 р., установа: Меморіальний музей тоталітарних режимів "Територія Терору". http://www.youtube.com/watch?v=ckZOifS_j2k&feature=related;

[90] Кривавий танок. // Незалежний культурологічний часопис "Ї", №66, 2011 р., стор. 332-342;

[91] AZIH, 301/2299, Herman Katz;

[92] Стенограма запису спогадів д-ра філософських наук Пилипа Лазаровича Фрідмана вченим секретарем Комісії з історії Вітчизняної війни АН УССР 22.01.1946 р. ЦДАГО України. - Ф. 166. – Оп. 3. - Спр. 246;

[93] Біографія Філіпа Фрідмана у Електронній єврейській енциклопедії – інтернет-версії Короткої єврейської енциклопедії російською мовою (КЄЕ) в 11 томах, Єрусалим, 1976-2005, т. 9, кол. 444-445, на сайті: http://www.eleven.co.il/article/14367;

[94] Інтерв’ю з Куртом Левіном, 1925 р.н., записане кореспондентом Фундації "Шоа" 30.01.1997 р.; в електронному вигляді на http://www.youtube.com/watch?v=RUBKuLL0rGc (доступно станом на січень 2013 р.);

[95] Kurt Lewin. Przeżyłem. Saga Świętego Jura spisana w roku 1946 przez syna rabina Lwowa. Warszawa, 2006, 188 s.;

[96] Щоденник Львівського гетто. Спогади рабина Давида Кахане. Упор. Ж. Ковба, наук. ред. М. Феллер. К.: Дух і літера, 2003 на сайті: http://www.judaica.kiev.ua/Kahane/Kahane_04.html;

[97] Ярослав Білінський. Історія і Сучасність. Причинок до студії українсько-єврейських  взаємин  під  час  Другої  світової  війни (Реакція на телевізійну програму "Голокост" // Часопис "Сучасність", вересень 1978 – ч. 9 (213), c. 47-68;

[98] Стенограма запису спогадів д-ра історичних наук зав. відділу інституту історії України АН УРСР у м. Львові, проф. Крип’якевича Івана Петровича. ЦДАГО України. - Ф. 166. - Оп. 2. - Спр. 73;

[99] План в’язниці "Бриґідки" на http://www.territoryterror.org.ua/uk/archive/photo-archive/photo/?pictureid=612;

[100] Роман Волчук. Спомини з передвоєнного Львова і воєнного Відня. - К.: Критика, 2011, 184 c.;

[101] Карта Львова станом на 1941 рік на сайті: http://lvivcenter.org/uk/umd/map/?ci_mapid=99 (доступно станом на січень 2013 р.);

[102] Климентій Федевич. Українці і політичний терор у Польщі у 1920-1939 роках на http://zaxid.net/home/showSingleNews.do?ukrayintsi_i_politichniy_teror_u_polshhi_v_19201939_rokah&objectId=1269571;

[103] Jacob Gerstenfeld-Maltiel. My private war: One Man’s Struggle to Survive the Soviets and the Nazis. London: Vallentine Mitchell& Co. Ltd., 1993;

[104] http://www1.yadvashem.org/yv/ru/righteous/statistics.asp (доступно станом на січень 2013 р.);

[105] Яків Гоніґсман. Катастрофа львівського єврейства 1941-1944 // Незалежний культурологічний часопис "Ї", №58, 2009 р., c. 160-192;

[106] Яков Хонигсман. Катастрофа єврейства Западной Украины. – Львов, 1998. – 352 с.: ил.;

[107] Gabriel N. Finder and Alexander V. Prusin. Collaboration in Eastern Galicia: The Ukrainian police and the Holocaust // East European Jewish Affairs, 34:2, 95-118, 2004;

[108] Руслан Забілий. Як КГБ "дописував" спогади повстанців;

[109] Національний архів Республіки Білорусь. – Ф. 1440. – Оп. 3. – Спр. 943.

[110] Роман Ільницький. Думки про українську визвольну політику. – Гадяч. Видавництво "Гадяч", 2007 р. – 516 с.;

[111] Олександр Зайцев. ОУН і авторитарно-націоналістичні рухи міжвоєнної Європи // Український історичний журнал. – К.: Дієз продукт, 2012. - №1 (502). – с. 89-101;

[112] Кость Бондаренко. Фашизм в Україні. До історії проблеми // Українські варіанти. – 1997. - №2. – с. 74-82;

[113] Bogumił Grott. Nacjonalizm Organizacji Ukraińskich Nacjonalistуw jako faszyzm // Rуżne oblicza nacjonalizmуw: polityka – religia – etos. – Krakуw, 2010. – S.257–268;

[114] Георгій Касьянов. Ідеологія ОУН: Історико-ретроспективний аналіз // Український історичний журнал. – 2004. - №1. – с. 29-42;

[115] Alexander Motyl. The Turn to the Right: The Ideological Origins and Development of Ukrainian Nationalism.  1919–1929.  –  Boulder,  1980.  –  p.162–173;

[116] Тарас Гунчак. Ключові проблеми історіографії Другої світової війни.— УВС ім. Ю. Липи. — Київ, 2011 — с. 45-76;

[117] Володимир В’ятрович. Ставлення ОУН до євреїв: формування позиції на тлі катастрофи. – Львів: Видавництво «Мс», 2006, 144 c.;

[118] Володимир В’ятрович. Проти "оунівсько-сіоністської співпраці". Спроби загострення українсько-єврейських стосунків радянськими спецслужбами // Український визвольний рух. — Львів: Інститут українознавства ім. І. Крип’якевича НАН України, Центр досліджень визвольного руху, 2011. — Збірник 15. —  с. 251-263;

[119] Володимир В’ятрович. Історія з грифом "Секретно". – Львів: Центр досліджень визвольного руху, 2011, 328 c.;

[120] Анатолій Кентій. Нариси історії Організації Українських Націоналістів (1929-1941 рр.). К, 1998. – 201 с.;

[121]  Анатолій Кентій. Збройний чин українських націоналістів. 1920-1956. Історико-архівні нариси. – Т. 1. Від Української Військової Організації до Організації Українських Націоналістів. 1920-1942. – К., 2005. – 332 с.;

[122] Orest T. Martynowych. Sympathy for the Devil: The Attitude of Ukrainian War Veterans in Canada to Nazi Germany and the Jews, 1933-1939,” in Rhonda Hinther and Jim Mochoruk, eds., Re-Imagining Ukrainian Canadians: History, Politics and Identity (Toronto: University of Toronto Press, 2011), 173-220;

[123] ЦДАВО України. – Ф. 3833. – Оп. 2. – Спр. 39;

[124] Александр Гогун. Беркгоф К. Жнива розпачу. Життя і смерть в Україні під нацистською владою / Автор. перекл. з англ. Т. Цимбал. – К.: Критика, 2011. – 455 с. // Голокост і сучасність: Студії в Україні і світі. 2011. №2 (10).;

[125] Петро Мірчук. Нарис історії Організації Українських націоналістів. Перший том 1920-1939. За редакцією Степана Ленкавського. Українське видавництво Мюнхен-Лондон-Нью-Йорк, 1968, 639 c.;

[126] ЦДАГО України. – Ф. 1. – Оп. 25. – Спр. 446. – Арк. 107-116;

[127]  Vladimir Melamed. Organized and Unsolicited Collaboration in the Holocaust // East European Jewish Affairs, 37:2, 2007, 217-248 pp.;

[128] http://www.opednews.com/articles/Katyn-in-Reverse-in-Ukrain-by-Ivan-Katchanovski-121212-435.html;

[129] Микола Міхновський. Х заповідей УНП // Політологія. Кінець ХІХ – перша половина ХХ ст.: Хрестоматія. / За ред. О. І. Семківа. – Львів, 1996, 800 c.;

[130] ЦДАВО України. – Ф. 3833. – Оп. 1. – Спр. 233;

[131] http://www.davno.ru/posters/1942/poster-1942e.html;

[132] http://www.davno.ru/posters/1943/poster-1943f.html

[133] http://sovmusic.ru/p_view.php?id=162;

[134] Константин Симонов. Убей его // Красная звезда. – Центральный орган Народного комиссариата обороны Союза ССР,  18.07.1942 г. - №167 (5231). – с. 3;

[135] Илья Эренбург. Убей // Красная звезда. – Центральный орган Народного комиссариата обороны Союза ССР,  24.07.1942 г. - №172 (5236). – с. 4;

[136] Ведомости Верховного Совета СССР, 1942 г. - №40;

[137] Іван Фостій. Діяльність ОУН на Буковині у 1940-1941 рр. на http://www.sbu.gov.ua/sbu/doccatalog%5Cdocument?id=42164;

[138] Wincenty Urban. Droga krzyżowa Archidiecezji Lwowskiej w latach II wojny światowej, 1939-1945. Wrocław: Semper Fidelis, 1983, 139 s.;

[139] Małgorzata Giżejewska. Polacy na Kołomie 1940-1943. Warszawa:  Instytut Studiów Politycznych Polskiej Akademii Nauk, 1997, 269 s.;

[140] http://www.naszawitryna.pl/jedwabne_149.html (доступно станом на січень 2013 р.);

[141] The Historiography of the Holocaust, ed. by Dan Stone. Royal Holloway, University of London, printed and bound in Great Britain by Antony Rowe Ltd, Chippenham and Eastbourne, 2004;

[142] Оксана Винник. Дитячі голоси: свідчення тих, хто пережив Голокост у Львові на http://www.uamoderna.com/md/179;

[143] Leo Heiman. They saved Jews: Ukrainian Patriots Defied Nazis // Ukrainian Quarterly 17.4 (Winter 1961), pp. 320-332;

[144] Остап Тарнавський. Літературний Львів, 1939-1944: Спомини / Передм. М. Ільницького. – Львів: Просвіта, 1995, 136 c.;

[145] Юрій Шевельов. Я – мене – мені… (і довкруги) / Ю. Шевельов. – Харків; Нью-Йорк, 2001. – Т. 1., 428 c.;

[146] http://www.ji.lviv.ua/n36-1texts/gwara.htm;

[147] Західня Україна під большевиками (ІХ.1939-IV.1941) / За ред. Мілени Рудницької. – Нью-Йорк, 1958, 494 c.;

[148] Мирослав Семчишин. З книги Лева. Український Львів двадцятих – сорокових років: Спомини / ред. вид. Олег Романів. – Львів, 1998, 146 с.;

[149] Павло Солодько. Лекція про "фашиста" Бандеру. Конспект і хронологія скандалу;

[150] ДАЛО. – Ф. Р12. – Оп. 1. – Спр. 150;

[151] Roman Wysocki. Organizacja Ukraińskich Nacjonalistów w Polsce w Latach 1929-1939. Geneza, struktura, program, ideologia. – Lublin: Wydawnictwo Uniwersytetu Marii Curi-Sklodowkiej, 2003, 433 s.;

[152] Мирослав Прокоп. Україна і українська політика Москви. Частина І: Період підготовки до другої світової війни. Мюнхен: Видавництво "Сучасна Україна", 1956. – 176 с.;

[153] Дов Левин. Судьбоносное решение: бегство евреев во внутренние районы СССР летом 1941 года на http://www.historicus.ru/529/;

[154]  Роберт Кершоу. 1941 год глазами немцев. Березовые кресты вместо Железных. – М.: Яуза, 2010, 544 c.;

[155] ЦДАГО України. – Ф. 166. – Оп. 2. – Спр. 243;

[156] ЦДАГО України. – Ф. 166. – Оп. 2. – Спр. 277.

Сергей Рябенко, опубликовано в издании “Історична правда”

Перевод: “Аргумент”


В тему:


 


Читайте «Аргумент» в Facebook и Twitter

Если вы заметили ошибку, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter.

Система Orphus

Важно

Как эффективно контролировать местную власть

Алгоритм из 6 шагов поможет каждому контролировать любых чиновников.

Как эффективно контролировать местную власть

© 2011 «АРГУМЕНТ»
Републикация материалов: для интернет-изданий обязательной является прямая гиперссылка, для печатных изданий - по запросу через электронную почту. Ссылки или гиперссылки, должны быть расположены при использовании текста - в начале используемой информации, при использовании графической информации - непосредственно под объектом заимствования. При републикации в электронных изданиях в каждом случае использования вставлять гиперссылку на главную страницу сайта www.argumentua.com и на страницу размещения соответствующего материала. При любом использовании материалов не допускается изменение оригинального текста. Сокращение или перекомпоновка частей материала допускается, но только в той мере, в какой это не приводит к искажению его смысла.
Редакция не несет ответственности за достоверность рекламных объявлений, размещенных на сайте а также за содержание веб-сайтов, на которые даны гиперссылки. 
Контакт:  uargumentum@gmail.com